Одно и то же утро для всех наступало по-разному. Пока одни с удовольствием уплетали сытный полезный завтрак, другие от ярости полностью лишились аппетита — подай им сейчас хоть печень дракона, хоть мясо феникса, кусок в горло не лез бы.
Линь Циньшань посмотрел на овсяную кашу, которую перед ним поставил верный ученик, и понял: он не сможет проглотить ни ложки.
— Меня просто распирает от гнева! — Лицо профессора до сих пор сохраняло болезненно-землянистый оттенок. — Как можно быть настолько бесстыжим? Вы только вдумайтесь: сплошная ложь без малейшего зазрения совести…
Ми Юэ переглянулся со своими назваными братьями, а затем посмотрел на галерею за окном, где, хмурясь, с кем-то настойчиво говорил по телефону Цзин Жун. Сказать было абсолютно нечего.
Еще когда профессор Линь поведал полиции о давней вражде Янь Фу и Чжао Мо, и учитель, и ученик опасались подобного исхода: без прямых доказательств любое обвинение могло обернуться против них самих.
Но то, что Янь Фу со свойственной ему грубой наглостью валит всё с больной головы на здоровую, оказалось полной неожиданностью.
Вернувшийся из сада Цзин Жун ошеломил их еще одной новостью: заявляя о своей невиновности, Янь Фу предоставил полиции справку о медосмотре полумесячной давности.
Этот старый лис был абсолютно здоров — разве что давление слегка повышено, но ни малейших признаков недомогания или расстройства пищеварения.
Линь Циньшань позеленел от злости ещё сильнее:
— Он с самого начала дурачил меня! Спланировал всё так, чтобы сделать из меня козла отпущения и выгородить себя!
Из кухни выбежала домработница с телефоном в руках. Она с тревогой взглянула на хозяина дома:
— Профессор Линь, это ваша старшая племянница. Говорит, не могла до вас дозвониться.
Линь Циньшань с трудом подавил вспышку ярости и взял трубку. На связи действительно была Линь Цзин. В ее голосе звучало крайнее изумление:
— Что у вас там происходит? Спозаранку ни до одного не дозвониться! Один только женился и вместо того, чтобы сидеть с молодой женой, носится непонятно где…
Профессор опешил:
— Да тут возникли кое-какие дела…
Постойте-ка. О ком это она? Какой еще новобрачный бросил жену?
— Моему брату ты срочно понадобился, он пытался набрать тебя — бесполезно, вот и вышел на меня, — продолжила Линь Цзин. — Мы уже в дороге, будем минут через двадцать. Ты дома?
— Дома, — проворчал профессор. — Приезжайте.
— Ты бы хоть номер своего ученика мне оставил, а то случись что — и не сыщешь тебя.
Линь Циньшань виновато умолк. Не признаваться же, что в приступе ярости он швырнул телефон об пол и разбил его вдребезги? Пусть лучше думают, что аппарат просто сломался. Узнают, что он до сих пор срывает злость на вещах, — позору не оберешься.
Когда полицейский Чжоу Ши пришел расспросить обо всем, Линь Циньшань еще не был в такой ярости. Он понимал, что без улик Янь Фу ни за что не признается, и полиции придется все выверять.
Профессор предполагал, что тот станет открещиваться от обвинений, но движим он был лишь одним желанием — остановить старого приятеля, протянуть ему руку помощи, пока дело не зашло слишком далеко.
Своих сил не хватало, вот он и решил задействовать полицию.
Он свято верил: памятуя о былых студенческих годах, Янь Фу если и не примет предостережения, то хотя бы поймет, что им движут благие намерения, что он не хочет видеть, как тот окончательно ступает на скользкий путь.
А Янь Фу мало того что сбросил маску, так еще и пригрозил встречным иском.
Перечеркнул всё то доброе, что между ними было. Поставил Линь Циньшаня в один ряд с врагами и нанес ответный удар.
Именно это ранило профессора сильнее всего.
В гневе он позвонил Янь Фу напрямую, а тот лишь холодно спросил:
— Так ты твердо решил встать у меня на пути?
Линь Циньшань закипел:
— При чем тут «на пути»?! При чем тут наши личные счеты, Янь Фу?! Скажи мне честно, положа руку на сердце: неужели твоя совесть чиста и ты не совершал никаких подлостей?! Если сможешь это произнести, то клевещи на меня сколько душе угодно, я всё приму!
— Я лишь хотел проверить тебя, а ты тут же сдал меня с потрохами! И после этого еще заводишь речи о дружбе? — с ледяным смешком отрезал Янь Фу. — Раз уж ты возомнил себя моим противником, не обессудь: пощады не жди.
И бросил трубку.
От нахлынувшего гнева у Линь Циньшаня подскочило давление; рука дрогнула — и телефон полетел в стену.
Он допускал, что Янь Фу попытается оправдаться, но не ожидал такой бесстыдной, наглой и самоуверенной лжи.
Когда же Янь Фу успел так измениться? Или он всегда был таким, а Линь Циньшань просто не замечал?
* * *
Профессор не мог заставить себя проглотить ни кусочка, и Ми Юэ не стал настаивать — в таком состоянии еда все равно не пойдет на пользу.
Помог ассистентке прибрать в столовой и сквозь панорамное стекло заметил, как во двор медленно въезжает представительский седан.
Под навесом в углу двора уже стояли три машины, поэтому новый автомобиль припарковался прямо перед домом.
Первой из него вышла Линь Цзин. Ми Юэ видел ее уже несколько раз, так что с этой почтенной дамой был вполне знаком. Следом выплыл ее младший брат — Линь Боинь.
Брат с сестрой, за исключением высокого роста, внешне почти не имели ничего общего. Линь Цзин отличалась утонченной интеллигентностью, в каждом ее жесте сквозила истинная образованность.
А вот Линь Боинь излучал внутреннюю силу. Несмотря на зрелые годы, он находился в прекрасной форме: широкие плечи, подтянутая фигура, ровная осанка и ни малейшего намека на пивной животик. Элегантная рубашка и брюки сдержанного графитового оттенка, небрежно засученные до локтей рукава — всё это смотрелось не неряшливо, а по-особенному раскованно.
Ми Юэ разглядывал его издалека, думая, что именно так в книгах описывают смуглых привлекательных повес. В молодости о таких говорят: «прошел сквозь рощу, не задев ни листа». А к зрелым годам эта вальяжная безудержность выкристаллизовывается во взгляде в дерзкое: «Да кто вы вообще такие, чтобы мне указывать?»
И ведь у него были все основания для такой гордости! А благодаря этой внутренней чертовщине он вовсе не выглядел старым — напротив, от него веяло чистейшим мужским шармом.
— На кого это мы так засмотрелись? — раздался за спиной шепот.
Ми Юэ лукаво улыбнулся и, не оборачиваясь, ответил:
— На красавца-дядюшку… Скажи, кожа у него темная, черты лица вроде бы самые обычные, но почему он выглядит настолько эффектно?
Цзин Жун тут же скривился от ревности:
— И что в нем эффектного? Лицо черное как уголь, брови густые — чистый разбойник с большой дороги! И куда только твои глаза смотрят?
Ми Юэ с трудом сдержал смех:
— Ну какой разбойник, слово-то какое подобрал. У него мужественные черты: высокий нос, четко очерченный подбородок…
Цзин Жун подскочил сзади и уткнулся подбородком ему в плечо:
— У меня тоже высокий нос! И подбородок — ты сам посмотри получше!
Он сжал ладонью талию Ми Юэ, отчего тот от щекотки едва не прыснул, но вовремя сдержался. Его бедный учитель сидит в гостиной, едва не лопаясь от злости, а они тут прямо у него под носом устраивают любовные сцены… Разве это ладно?
Цзин Жун сокрушенно вздохнул и с неохотой убрал руки:
— У нас ведь, кажется, еще ни разу не было нормального свидания…
— И какое же свидание ты считаешь нормальным? — вполне серьезно поинтересовался Ми Юэ.
Цзин Жун принялся загибать пальцы:
— Ну, вместе сходить в кино, погулять по парку…
— Мы вообще-то ходили в зоопарк, — напомнил Ми Юэ. — В сафари-парк.
Лицо Цзин Жуна совсем скисло:
— Разве это считается? Мы же ходили наведать твоего «сыночка», какое уж тут свидание!
Да еще и с обезьяной на руках весь день протаскался.
Видя, что тот собирается и дальше ворчать, Ми Юэ приложил палец к губам, призывая к тишине, и подмигнул на гостиную.
Гости уже вошли в дом.
Цзин Жун досадно скривился.
* * *
Увидев, что Ми Юэ выносит свежий чай, вошедшие поднялись и направились в кабинет. Значит, предстоял серьезный разговор.
Ми Юэ занес поднос в кабинет, поздоровался с Линь Цзин и ее братом, после чего вежливо удалился, прикрыв за собой дверь, и поднялся на верхний этаж, где собрались его друзья.
Чтобы не мешать разговору Линь Циньшаня, Янь Цин и Линь Дунчжи увлекли всю пушистую компанию в стеклянную оранжерею на верхнем этаже.
Поначалу Сяо Чжэньчжу горячо зазывала новых приятелей в заросли заднего двора, доказывая, что нет места лучше для игры в прятки. Но взрослые твердо заявили: ночью прошел проливной дождь, в траве грязь, так что никаких гуляний.
Тогда Дамао с Сяо Чжэньчжу, посовещавшись, предложили оранжерею. Для животных это был идеальный вариант: под крышей, но вокруг полно зелени.
Зайдя наверх, Ми Юэ застал Линь Дунчжи за обсуждением с Хэйтаном: не переоборудовать ли им открытую террасу на верхнем этаже своего дома в стеклянный павильон, чтобы можно было любоваться дождем в любую погоду.
Пес возмущенно повякивал:
«— Там всего два… нет, три или четыре горшка с цветами! И пахнет от них мерзко!»
Линь Дунчжи беспомощно вздохнул:
— Ты же сам просил не заставлять террасу горшками, а то тебе танцевать негде будет.
Одному богу известно, как можно танцевать на четырех лапах — разве что медитировать или копить духовную силу. Каждую ясную ночь этот пёсель уползал на террасу и затягивал тоскливый вой на луну, доводя Линь Дунчжи до нервного тика. Опасаясь жалоб от соседей, Линь Дунчжи всячески заискивал перед питомцем и выторговывал тишину.
Хэйтан на мгновение задумался:
«— Ладно, я могу танцевать и в стеклянном домике».
Линь Дунчжи оставалось только промолчать.
Ми Юэ тихо усмехнулся. Из всех зверей, с которыми ему приходилось общаться, Хэйтан был самым необычным. Среди всех этих пушистиков он меньше всего напоминал животное.
Или он сам искренне считал себя человеком — таким же, как Линь Дунчжи, просто случайно родившимся на четырех лапах?
Янь Цин, со смехом наблюдавший за перепалкой Линь Дунчжи и пса, заметив Ми Юэ, тут же спросил:
— Ты говорил, что профессор Линь в хороших отношениях с Линь Цзин, а с её братом он тоже дружен?
Ми Юэ развел руками:
— Понятия не имею. Раньше они вроде бы не общались. Судя по всему, у них какое-то важное дело к учителю.
— Неужели снова из-за Янь Фу? — Линь Дунчжи перевел взгляд с Ми Юэ на Янь Цина. — Ты же и раньше говорил, что этот тип нечист на руку.
— Тогда я просто думал, что за ним стоят серьезные люди, — пояснил Янь Цин. — Один знакомый коллекционер рассказывал: у его приятеля хранились фамильные драгоценности. Среди них — пара набалдашников с восточным жемчугом. Янь Фу на них зарился, а тот отрез отказался продавать. Тогда Янь Фу стал виться вокруг него, а потом, уж не знаю, какими грязными путями, но всё-таки вымучил эти жемчужины.
Ми Юэ не сомневался в словах Янь Цина — тому не было никакой нужды сочинять подобное. Однако тот образ Янь Фу, который рисовал Янь Цин, слишком уж сильно разнился с прежним представлением о «патриотичном меценате»…
Впрочем, будь Янь Фу человеком чести и морали, разве стал бы он одновременно обрабатывать Лю Чжуньхэ и топить Чжао Мо?..
Линь Дунчжи хотя и путался в подробностях, чутко уловил главное: Янь Фу, похоже, вознамерился открыто сойтись в схватке с Линь Циньшанем. Погладив Хэйтана по лохматой голове, он произнес:
— Хоть эти пушистые бестии и устраивают вечный шум, но с ними тут явно надежнее, чем с оравой телохранителей. Мало ли что… А вдруг кто-то решит подобраться к вам и устроить подлость? В доме из взрослых только вы да ассистентка. Мы с Сяо Ци не можем просто взять и переселиться к вам… А так звери присмотрят за домом, и нам спокойнее.
Не успел Ми Юэ ответить, как Хэйтан ткнулся носом ему в бок и гордо заявил:
«— Не переживай! Я обязательно защищу дядюшку Тигра!»
Линь Дунчжи покосился на пса, и его вдруг охватили сомнения: оставить Хэйтана здесь — не приведет ли это к еще большему хаосу?!