Линь Циньшаня беспокоило ровно то же самое, особенно после того, как несколько дней назад пришлось с треском выгнать Ван Чжоу. Старик уже начинал потихоньку жалеть о своей горячности — решение выставить предателя за дверь было слишком поспешным. Впрочем, как ни поступи в подобном деле, неприятный осадок и тяжелые последствия всё равно неизбежны.
Оставить его в институте? Можно было бы прикинуться дурачками, закинуть удочку и посмотреть, с кем он связан и кто дёргает за ниточки. Но каково вести повседневную работу, когда рядом снуёт засланный казачок? Тем более когда речь идёт о важнейших изысканиях — тут что, всё время изворачиваться, тратить силы на то, чтобы утаивать ценные данные? Так и до раскрытия недалеко. Стоит ему заподозрить, что его раскусили, — и кто знает, на какую дикость он пойдёт от отчаяния?
Тяжело вздохнув, Линь Циньшань усадил своего любимого младшего ученика и принялся вместе с ним дотошно вспоминать: а не всплывала ли эта тема в их прошлых разговорах? По воспоминаниям Ми Юэ, Ван Чжоу всегда отличался общительностью и хваткостью. Проведя в институте столько лет, он вполне мог и сам додуматься до подобной взаимосвязи.
Как бы то ни было, следовало готовиться к худшему.
Но для начала профессор Линь намеревался проверить достоверность этой схемы. Если погребальные обычаи племени Сишань действительно опирались на облик зверей-хранителей, это оказало бы неоценимую помощь в их будущих раскопках и охране памятников. С другой стороны, попади такая карта в руки нечистых на руку людей, вред оказался бы колоссальным.
Выжав из Цзин Жуна подписку о неразглашении и реквизировав ноутбук Ми Юэ, Линь Циньшань без лишних церемоний выставил обоих из кабинета.
Ми Юэ немного смутился и поспешил объяснить:
— Наставник, скорее всего, попытается выбить разрешение на новую экспедицию.
Цзин Жун понимающе кивнул. Разумеется, наткнувшись на столь важное открытие, необходимо проверить всё на практике. Впрочем, и у него самого к институту накопилась тьма вопросов. Взять хотя бы историю с Ван Чжоу — в двух словах тут не разберёшься.
— У вас найдётся, где меня пристроить? — бесстыдно пользуясь случаем, закинул удочку Цзин Жун. — А то кататься каждый день туда-сюда с горы совершенно неудобно.
Ми Юэ на мгновение задумался. Учитывая статус и службу Цзин Жуна, задержаться на пару дней выглядело вполне уместно. В рабочие зоны посторонним ход был закрыт, а вот в общежитии помех не возникало. Места на горе хватало с избытком, да и сотрудники из соображений удобства жили по одному в комнате. Выделить капитану свободную спальню никому бы не помешало.
Беспокоить с этой мелочью Линь Циньшаня Ми Юэ не рискнул. Он набрал старшего соученика Тао Тяньраня и, получив его добро, поселил Цзин Жуна в бывшую комнату Ван Чжоу.
Комната Ван Чжоу располагалась наискосок от жилья Ми Юэ — стандартная «однушка» с собственным санузлом. В конце коридора находилась прачечная, где стояла пара стиральных машин, которыми все пользовались по очереди. Условия Цзин Жун счёл более чем достойными.
Освежившись и разобрав вещи, Цзин Жун подхватил две изящные картонные коробки и пошёл стучать к Ми Юэ.
Ми Юэ только-только вышел из душа. Обмотав голову большим полотенцем, он пытался вразумить Дамао, усевшегося на подоконнике, и убедить обезьяну тоже хорошенько вымыться. Дамао, сжимая в лапе пару фруктов, притащенных из Оврага Обезьян, смотрел на него с выражением искреннего отвращения. Большинство зверей терпеть не могли мочить шерсть, и пусть даже Ми Юэ приготовил для него совершенно новое полотенце с яркими красными яблоками, макак отчаянно сопротивлялся.
И как раз в тот момент, когда зверь уже готов был сдаться под напором уговоров, в гости припёрся Цзин Жун!
Дамао мгновенно проникся к этому «злодею» глубоким уважением.
Едва Цзин Жун переступил порог, макак с чувством глубокой благодарности протянул ему один из своих фруктов.
Ми Юэ даже глаза вытаращил:
— Дамао, ты серьёзно? У тебя же всего две штуки осталось, и ты отдаёшь ему?!
Его маленькое трепетное сердце от такой несправедливости сжалось. Макак же сурово отвернулся. Конечно, Ми Юэ оставался для него самым важным существом на свете, но принципами жертвовать он не намеревался: банные процедуры — это удар по дружбе!
Ми Юэ одарил Цзин Жуна осуждающим взглядом: «Отдыхал бы у себя, чего к моей обезьяне клинья вбиваешь?»
Цзин Жун, держа в руке подарок от макака, почувствовал, что плод буквально жжёт ладонь.
— А у вас тут уютно, — попытался он разрядить обстановку.
Не справившись с упрямым питомцем и не имея сердца силой тащить его в ванную, Ми Юэ вздохнул, убрал новое полотенце и пригрозил:
— Ну и сиди грязным! Но ко мне в кровать сегодня не забирайся! Видел? Я свежее бельё застелил, сам вымылся, только потом лёг!
Дамао бросил косой взгляд на мягкую постель и слегка заколебался.
Понаблюдав за этой картиной, Цзин Жун с улыбкой протянул Ми Юэ принесённые коробки:
— Я же обещал тебе кое-что подарить.
— Это мне? — удивился Ми Юэ.
Цзин Жун подмигнул, предлагая открыть.
Коробки выглядели как простой крафтовый картон, но на крышке красовался изысканный логотип. Ми Юэ присмотрелся к иероглифам:
— Лавка «Люцицзя»? — полюбопытствовал он. — Знакомое название…
В Биньхае, разыскивая Ван Ина, он пару дней с утра до вечера протирал штаны на Улице Древней Культуры.
— Ага, — подтвердил Цзин Жун. — В Биньхае за последние годы это, пожалуй, самый известный антикварный магазин. Их хозяин — настоящий мастер-керамист. В последние два года его работы ценятся настолько высоко, что достать их со стороны почти невозможно.
Ми Юэ снял крышку и разгрёб ворох нарезанной бумажной стружки. На дне лежала фарфоровая пиала с синей росписью, покрытая безупречно гладкой, глянцевой глазурью.
Сердце Ми Юэ ёкнуло. Он вспомнил отборочный этап в аукционном доме «Аметистовый цветок». Одному из участников как раз досталась задача по реставрации повреждённой фарфоровой пиалы с синей росписью и орнаментом из летучих мышей. Тогда Ми Юэ задержался у витрины, а Цзин Жун пообещал достать ему такую же пару.
Во второй коробке действительно оказалась точно такая же фарфоровая пиала с синей росписью и орнаментом из летучих мышей. Сочный, глубокий синий цвет, тончайшая прорисовка деталей и удивительно мягкий, глубокий блеск глазури.
На дне стояло стилизованное клеймо — не логотип магазина, а изящный древний иероглиф «Ци», выполненный почерком чжуаньшу.
— Хозяина лавки в детстве кликали Сяо Ци, — просветил его Цзин Жун. — Так что эта метка означает, что вещь выжжена лично его руками.
Поставив пиалы рядом, Ми Юэ не мог налюбоваться.
— Какая красота! — от всей души поблагодарил он. — Куда лучше той, что была на конкурсе. У тебя отличный вкус!
— Да ладно, я просто поднял связи, моей заслуги тут нет, — скромно отмахнулся Цзин Жун. — Ты, наверное, не знаешь, но та штука на отборе была бракованной чашей из печи «Люцицзя». Её вообще собирались уничтожить, но кто-то через знакомых выпросил бракованный фарфор для конкурсных заданий.
«Связями», разумеется, выступал дедушка Цзин. Выйдя на пенсию, старик вступил в Ассоциацию коллекционеров антиквариата и считался там ветераном. Навести справки через Нань Чаншэна о какой-то пиале для него было раз плюнуть. Не выдержав настойчивых приставаний внука, дедушка Цзин подключил знакомого эксперта и выкупил у «Люцицзя» сразу две пары пиал.
Одну пару дедушка оставил себе и выставил на балконе — насыпать корм птицам.
Впрочем, эту деталь Цзин Жун Ми Юэ раскрывать не собирался.
Получить такой подарок было невероятно приятно. Ми Юэ сперва пристроил пиалы на прикроватную тумбочку, но, пораскинув мозгами, решил, что место опасное: зацепит случайно сам или Дамао прыгнет и смахнет — греха не оберёшься.
В итоге он перенёс драгоценные чаши на свой рабочий стол.
Стол стоял у окна. Его по просьбе Ми Юэ сработал местный деревенский столяр — вещь простая, но добротная, широкая, из основательного трехдюймового вязового массива. Мастер подошёл к делу с душой, аккуратно скруглив и отполировав все углы. На покрывавшем стол войлочном коврике разложились кисти, тушь, бумага и тушечница, а пара сине-белых пиал придала всему убранству особый, утончённый дух.
Цзин Жун с любопытством оглядывал комнату:
— Ты ещё и рисуешь?
— Каллиграфия и живопись у нас входят в обязательную программу, наставник регулярно заставляет сдавать работы, — со вздохом признался Ми Юэ. С каллиграфией у него всё было неплохо — стабильное «хорошо» или даже «отлично», а вот с живописью...
Особого таланта к рисованию у него не водилось, так что уровень оставался посредственным.
Как говаривал Линь Циньшань: «Линии у тебя мёртвые, фантазии — ноль. Сколько ни старайся, выйдет разве что аккуратный ремесленник. Срисовать фреску или узор с сосуда еще сгодится, тут хоть не накосячишь. А вот чтобы создавать своё — это тебе надо заново родиться».
Из-за этого вердикта соученики тут же окрестили Ми Юэ «Ксероксом».
И хотя Линь Циньшань пытался его утешить — мол, хорошим ксероксом тоже надо уметь быть, — братья по учебе ещё долго подшучивали над ним.
— И всё-таки мне нравится срисовывать древности, — без зазрения совести похвалил себя Ми Юэ. — Я и фрески копировал... Да и преподаватели говорили, что база у меня железная!
Цзин Жун чуть не рассмеялся: этот парень, искренне хваливший сам себя, казался невероятно... милым.
Он и раньше пытался представить, как живёт Ми Юэ, но, оказавшись здесь лично, понял: все его догадки не имели ничего общего с этим юношей с чистым, прозрачным взглядом.
Вернувшись в родные стены, Ми Юэ словно расправил крылья. Цзин Жун чувствовал, насколько глубоко тот привязан к этому месту. Даже присутствие чужака в комнате ничуть не нарушало его внутреннего спокойствия.
Перед капитаном открылась совершенно иная сторона характера Ми Юэ.
Ми Юэ не мог наглядеться на сине-белые пиалы. И когда его позвал Линь Циньшань, он не удержался и похвастался перед наставником, показав снимки в телефоне.
Линь Циньшань мазнул взглядом по экрану и ровно произнёс:
— Ну, сойдёт.
«Сойдёт» — из уст Линь Циньшаня это была высшая похвала чьему-либо вкусу.
Ми Юэ остался вполне доволен.
Впрочем, Линь Циньшань лишь с задержкой осознал это:
— Погоди, ты сказал, это Цзин Жун тебе подарил? С какой это стати? Даже если это дань уважения при входе в обитель, дарить полагается мне, а не тебе!
Ми Юэ едва не прошиб холодный пот:
— Наставник, вы о чём вообще? Какая ещё дань уважения?!
Его учитель что, возомнил себя атаманом разбойничьего клана?
Линь Циньшань подозрительно смерил ученика взглядом:
— Тогда с чего бы ему делать тебе такие подарки?
— Когда он водил меня на ночной рынок, я подарил ему рукопись, — под этим пристальным взором Ми Юэ стало невмоготу. — Разве он не мог сделать ответный подарок?
Линь Циньшань всё ещё выглядел полным сомнений, но, к счастью, развивать тему не стал, а переключился на дело:
— Помнишь место, где ты выкопал восьмигранный золотой кубок?
Ми Юэ мгновенно подтянулся и выпрямился:
— Кто-то туда приходил? Ван Чжоу?
Покидая городок Циншуй, Линь Циньшань говорил, что оставил людей наблюдать за той рощей, дабы засечь, кто явится за кладом.
— Не он, — Линь Циньшань озадаченно нахмурился. — Я и сам ума не приложу... Почему, чёрт возьми, не он?