Дамао рос несчастным созданием: за всю свою жизнь он и понятия не имел, каково это, когда за тобой ухаживают и купают по-человечески.
Поэтому, когда Ми Юэ передал его в руки девушки в зеленом форменном фартуке из зоосалона, обезьян перепугался до полусмерти. Стоило той опустить его в специальную ванну, как зверек затрясся всем телом от страха.
Слово «мыться» из уст Ми Юэ он, конечно, понял, но что именно означает помывка в таком странном месте — не представлял вовсе.
К счастью, Ми Юэ и сотрудница салона ласково уговаривали его, и Дамао постепенно осознал: в этой чудной комнате ему ничто не угрожает. К тому же рядом стоял Ми Юэ, а значит, колотить его точно никто не станет. Обезьян мало-помалу расслабился.
Когда на шерсть полились теплые струи воды, Дамао уже вел себя совершенно спокойно. Больно не было, девичьи руки касались на редкость мягко и бережно, а под конец зверек и вовсе разнежился так, что начал клевать носом и блаженно щуриться.
Вот теперь он наконец уразумел, что имел в виду Ми Юэ под словом «удовольствие».
Девушка обработала шерсть Дамао от паразитов и бегло осмотрела зверька.
На теле обнаружилось немало застарелых шрамов, но, к счастью, прежние хозяева рассчитывали на его работу, поэтому увечий не наносили и костей не ломали. А с истощением предстояло бороться постепенно, хорошим уходом и кормежкой.
После всех процедур Дамао буквально преобразился. Шерстка распушилась, залоснилась чистым блеском, и даже проплешины на теле стали почти незаметны.
Сам Дамао пришел в неописуемый восторг. Он вцепился в ростовое зеркало, принялся красоваться и вертеться перед отражением, наотрез отказываясь уходить. Это так рассмешило грумера, что на прощание она подарила обезьяну флакон специального зоошампуня.
Выйдя из салона с Дамао на руках, Ми Юэ немного поколебался и свернул в соседнюю парикмахерскую, решив заодно подстричься.
Длинные волосы он отрастил вовсе не в погоне за модой — просто в горах со стрижкой всегда было туго. Обычно обитатели института просили о помощи Второго старшего соученика, но у того руки росли не из того места: каждый раз, усадив Ми Юэ в кресло, он обкарнывал его так, будто над головой поработали бродячие псы.
Оказавшись в городе, Ми Юэ, естественно, не упустил случая привести себя в порядок.
Правда, покинув парикмахерскую, Ми Юэ с чувством глубокой несправедливости потянул Дамао за ухо и тихонько возмутился:
— Моя стрижка стоила тридцать юаней, а за твою помывку содрали почти триста!
Дамао, уверовавший в собственную неотразимость, преисполнился гордости. Похлопав человека по плечу в знак утешения, он не забыл бросить самодовольный взгляд на свое отражение в витрине:
— Так ведь у меня и шерсти побольше, чем у тебя волос.
Ми Юэ только покачал головой с усмешкой. Впрочем, то, что обезьян перестал комплексовать из-за проплешин, было только к лучшему.
Он нахлобучил на голову Дамао свою бейсболку, купил два пакета свежих фруктов и направился обратно к дому семьи Цинь.
К этому времени дед с внуком как раз подъехали к воротам. Автомобиль еще не заехал во двор, когда Цинь Чжао заметил в зеркале заднего вида приближающуюся издалека фигуру.
Усадьба Циней стояла на отшибе, прямо позади раскинулось озеро Лотосов, и других домов по соседству не было. Поначалу Цинь Чжао решил, что кто-то из дачников сбился с дороги или просто идет прогуляться к воде.
Но стоило ему загнать машину во двор, как незнакомец свернул прямо к их калитке, неся на руках объемистый пушистый ком.
Лишь мгновение спустя до Цинь Чжао дошло, что это их недавний гость — Ми Юэ.
Тот успел переодеться и коротко подстричься, разительно переменившись по сравнению с прежним, покрытым дорожной пылью видом. Лицо его казалось еще миниатюрнее, отчего большие глаза выглядели темными, ясными и по-детски чистыми.
Цинь Чжао на секунду замер. Возникло странное ощущение, будто увядающий от жажды цветок наконец напился воды и расправил свежие листья.
«Надо же, еще и подстригся».
А ведь по дороге домой Цинь Чжао мысленно ворчал на его неряшливость — мол, ходит с вороньим гнездом на голове и даже не чешется.
Хорошо хоть, сам Ми Юэ об этих мыслях не догадывался.
В детстве Ми Юэ доводилось видеть Цинь Ханя, и хотя с тех пор минуло много лет, смутные воспоминания ожили при встрече.
— Шибо, — с легкой застенчивостью поприветствовал старика Ми Юэ, а затем чуть качнул руками и шепнул обезьяну: — Это мой шибо. Ну-ка, поздоровайся.
Дамао оскалился, изображая вежливую улыбку, и приложил лапу к уху, неуклюже отдав честь.
Цинь Хань от души расхохотался. В свое время он и сам работал на горе Линси, где обезьян водилось видимо-невидимо; порой эти проказники целыми стаями совершали набеги на институтскую столовую.
— Ты ведь говорил, что спустился по делам? Зачем же притащил с собой этого зверька? — старик подумал, что обезьяну привезли прямо с горы.
— Подобрал по дороге, хочу забрать к нам на Линси, — Ми Юэ погладил Дамао по макушке, решив не вдаваться в подробности. — Побоялся, что вам будет неприятно, вот и сводил его в зоосалон отмыться.
— Да с чего бы мне быть против? — снова улыбнулся Цинь Хань. — Гляди, какой смирный.
Он протянул руку и потрепал обезьяну по голове. Дамао не стал уворачиваться, изобразив саму кротость и послушание.
Стоявший рядом Цинь Чжао тоже вынужден был признать: чистая обезьяна выглядела куда приятнее. Впрочем, к животным он всегда был равнодушен, так что желания потискать зверя у него не возникло.
Цинь Хань вспомнил о внуке и представил его гостю:
— А это мой младший внук, Цинь Чжао. Вы ведь уже виделись? Он коренной житель Биньхая, так что, если захочешь куда-нибудь сходить, пусть побудет твоим гидом.
Ми Юэ с улыбкой поблагодарил, хотя про себя подумал, что выдержать экскурсию в компании человека с таким каменным лицом — испытание не для слабонервных.
У Цинь Ханя было прекрасное настроение, и за ужином он велел Цинь Чжао откупорить бутылку красного вина.
Ми Юэ в винах не разбирался, но, видя искреннее воодушевление старика, охотно поддержал компанию и выпил пару бокалов.
Цинь Чжао хладнокровно наблюдал со стороны, подмечая новые черты в характере гостя.
При первой встрече Ми Юэ показался ему довольно своенравным. В нем сквозила свободолюбивая, диковатая жилка — под стать его лохматому спутнику. Пусть на словах он держался вежливо, но общаться с ним было непросто. А теперь перед дедом сидел тихий, благовоспитанный и покладистый юноша.
Неудивительно, что старик с его упрямым нравом проникся к нему такой симпатией.
Пока Цинь Чжао витал в своих мыслях, дед вдруг произнес:
— Об этом ты можешь расспросить А-Чжао.
Цинь Чжао вскинул голову и обнаружил, что оба человека и обезьяна за столом уставились на него.
— Прошу прощения, — невозмутимо отозвался он, глядя на деда. — Задумался о своем.
Раскаяния на его лице не читалось вовсе, скорее уж сам Цинь Хань почувствовал неловкость:
— Ми Юэ интересуется, не появлялись ли в последнее время на рынке старинные музыкальные инструменты.
Повернувшись к гостю, старик пояснил:
— А-Чжао преподает в университете, а в свободное время подрабатывает экспертом-оценщиком в аукционном доме. Так что в подобных делах он осведомлен лучше меня, старика.
Цинь Чжао посмотрел на Ми Юэ:
— Какой именно инструмент?
— По форме и размерам напоминает пипу, — немного подумав, Ми Юэ достал телефон, открыл сохраненную фотографию и протянул ее собеседнику: — Господин Цинь может взглянуть, но прошу сохранить это в тайне.
Такое подчеркнуто вежливое обращение удивило Цинь Чжао: видимо, парень просто растерялся, не зная, как его называть.
Тут вмешался Цинь Хань:
— Если не хочешь путаться в поколениях, зови его просто по имени. Вы ведь ровесники, к чему эти церемонии?
Вспомнив о своей незавидной роли младшего по иерархии, Цинь Чжао мысленно закатил глаза.
— Зови меня по имени, — выдавил он подобие доброжелательной улыбки и взял телефон.
«Еще чего не хватало — называть этого чересчур смазливого мальчишку "шишу"».
В детстве Цинь Чжао учился играть на фортепиано и кое-что понимал в музыке. Но если бы Ми Юэ не предупредил заранее, он наверняка принял бы изображенный предмет за обычную пипу.
Инструмент обладал благородным старинным колоритом и мягко мерцал под лучами ламп, не выказывая следов разрушения от времени. Впрочем, столь безупречный вид мог быть заслугой реставраторов.
Подумав об этом, Цинь Чжао сразу озвучил свою догадку.
Ми Юэ скрывать ничего не стал и спокойно кивнул:
— Это результат реставрации. При раскопках на горе Сишань нашли пару циней: материал и форма у них одинаковые, различаются лишь инкрустированные узоры. Снаружи эта вещь кажется целой, но на самом деле собрана из фрагментов и для игры уже непригодна.
Цинь Чжао искренне изумился: на снимке сишаньский цинь выглядел настолько цельным, что даже намека на былые трещины не оставалось.
Цинь Хань тоже склонился к экрану и одобрительно покачал головой:
— Мастерство у тебя потоньше, чем у Циньшаня. Не зря он хвастался, что ученик превзошел учителя.
— Ты сам его восстанавливал? Специализируешься на старинных инструментах? — Цинь Чжао был поражен. Ми Юэ казался совсем юным — пожалуй, даже моложе его самого, тогда как авторитет и опыт Линь Циньшаня признавали во всей археологической среде.
Ми Юэ сдержанно пожал плечами:
— Рядом с наставником приходится браться за любую работу. Но у меня, видимо, неплохой музыкальный слух, поэтому с инструментами управляться легче, чем соученикам.
Линь Циньшань учил своих подопечных не только по пыльным учебникам: на манер наставников старой школы он прививал им Шесть искусств благородного мужа. Помимо музыки, каллиграфии и живописи, старик заставлял учеников заниматься боевыми искусствами.
Все братья по учебе умели держаться в седле и стрелять из лука. И пускай особых высот они не достигли, Линь Циньшань твердо стоял на своем: археолог обязан всесторонне прочувствовать быт древних людей, ведь только полное погружение в эпоху позволяет по-настоящему понять суть ремесла.
Иначе чем их труд отличается от ковыряния в грязи и сбора ветоши? Уж лучше тогда капусту в огороде сажать.
Сам Линь Циньшань превосходно владел кистью и виртуозно играл на старинных инструментах. Ми Юэ провел рядом с ним больше всего времени; живопись ему не давалась, зато в музыке он преуспел. И слова наставника о «превзошедшем учителе» относились не только к тонкостям реставрации, но и к безупречному исполнительскому мастерству.
Впрочем, хвастаться этим за столом Ми Юэ не собирался.
Цинь Чжао тем временем продолжал вглядываться в снимок.
Корпус инструмента украшала тончайшая инкрустация: разноцветные самоцветы перемежались пластинами из неизвестного материала — похожего на полированный перламутр, — переливавшимися в свете ламп. Стоило отодвинуть экран чуть дальше, как разрозненные элементы складывались в силуэт птицы.
— Это феникс, — пояснил Ми Юэ. — Официально эти два инструмента называют цинями «Феникс» с горы Сишань. Поврежденный инструмент — цинь Самки Феникса. А украли тот, на котором можно играть — цинь Феникса.
Цинь Хань схватился за сердце, лицо его исказила неподдельная мука.
Но Цинь Чжао было не до сочувствия: в голове мелькнула холодная мысль. Слишком уж много совпадений. Случайный вор с улицы ни за что не разобрался бы в таких тонкостях.
В исследовательском институте явно завелась крыса.