Ми Юэ вопросительно посмотрел на Цзин Жуна. Тот склонился к нему и едва слышно шепнул:
— Это Лао Цай, личный помощник Нань Чаншэна. Работает с ним не одно десятилетие, в кругу коллекционеров его каждая собака знает.
«Значит, эдакий всесильный управляющий...» — подумал Ми Юэ.
Лао Цай, мужчина лет пятидесяти, отличался отменной упитанностью и круглым, как спелая тыква, лицом. С самого момента своего появления он не расставался с добродушной, расплывающейся улыбкой — настоящий Будда Майтрея.
— Ба, кого я вижу! Молодой господин Цзин, сколько лет, сколько зим! — всплеснул руками Лао Цай. — Председатель на днях как раз вспоминал о вас. Говорил, среди молодежи Биньхая мало кто может сравниться с вами умом и хваткой.
Ми Юэ косо глянул на Нань Тан, чьё лицо исказила тень досады. Старый управляющий явно сглаживал неловкость: девушка только что упрекала Цзин Жуна в нереализованности, а Лао Цай без зазрения совести назвал его восходящей звездой...
Ми Юэ невольно задался вопросом: а чем вообще занимается Цзин Жун? Неужели и впрямь держит скромную кондитерскую?
Впрочем, если так — что в этом дурного?
Тем временем Дамао, спихнув белого кота обратно в траву, крадучись пробрался с балкона в зал и испуганно уцепился за подол Ми Юэ. Почувствовав тревогу питомца, Ми Юэ погладил загривок золотистой обезьянки и прошептал:
— Здесь слишком шумно. Закончим тут и найдем спокойное местечко, чтобы поесть.
Стоявший неподалеку Си Шо услышал эти слова. Замечание о том, что в его заведении «слишком шумно», задело гордость ресторатора. Однако спорить не приходилось: гостям действительно не дали толком поужинать.
На душе у Си Шо стало совсем мутно, и выражение его лица сделалось еще более мрачным.
— А вы, должно быть... господин Ми? — Лао Цай с приветливой улыбкой повернулся к нему. — Слышал, вы тоже имеете отношение к нашей сфере. Наш председатель души не чает в таких способных молодых людях!
Ми Юэ про себя удивился проницательности и осведомленности Председателя Наня. Кажется, стоило один раз прошвырнуться по ночному антикварному рынку в компании Цяо Жана и Сюэ Цяня, как слухи разнеслись по всему городу.
Судя по всему, Цзин Жун знал Нань Чаншэна лично. И раз старший приглашает, отказаться от визита вежливости было нельзя. Бросить спутника и уйти сейчас выглядело бы вопиющей бестактностью. К тому же Нань Чаншэн наверняка коротает вечера в тех же кругах, что и семья Цинь. Круг экспертов тесен, и в глазах присутствующих Ми Юэ оставался лишь зеленым юниором.
Взвесив всё в мгновение ока, Ми Юэ кивнул Цзин Жуну:
— Господин Нань — наш уважаемый предшественник. Нам стоит засвидетельствовать свое почтение.
Цзин Жун ничего не ответил, лишь смерил его пристальным, долгим взглядом.
Еще не так давно ему казалось, будто Ми Юэ держится отстраненно, словно ему чуждо всё человеческое. Теперь он понял: оступился в оценке. Не захоти Ми Юэ избавить его от неловкого положения, он бы уже давно развернулся и ушел.
В конце концов, все эти городские интриги и биньхайские авторитеты не имели к Ми Юэ ровным счетом никакого отношения.
Соседний VIP-кабинет был куда просторнее. В чайной зоне вокруг большого круглого стола восседали с полдюжины гостей.
На главном месте расположился бодрый, подтянутый старик с седеющей шевелюрой. Стул по правую руку от него пустовал, а чуть дальше примостились двое мужчин средних лет одинаково почтенного вида. Судя по всему, они выполняли роль сопровождающих: вежливо улыбались, но в разговор без нужды не влезали.
С другой стороны от аксакала сидел плотный мужчина зрелых лет в компании двадцатилетнего юноши. На столе перед ними был расстелен тонкий суконный коврик, на котором живописным порядком покоился какой-то мелкий антикварный хлам.
Когда Ми Юэ переступил порог, до него долетел конец фразы, обращенной юношей к седому аксакалу:
— ...а потому, судя по оттенку глазури и характеру патины, перед нами однозначно фарфор Динъяо периода Поздней Тан.
Закончив свою речь, парень инстинктивно расправил плечи с победоносным видом. Лишь тут Ми Юэ разглядел, что на сукне лежат несколько фрагментов разбитого сосуда. Под рукой юноши белел черепок размером с ладонь, по краю которого проступали остатки резного узора.
Ми Юэ тут же вспомнил недавний разговор с Цзин Жуном о поиске реставратора фарфора.
Похоже, эта парочка — то ли отец с сыном, то ли учитель с учеником — пыталась выслужиться перед председателем Нанем в надежде получить заветную рекомендацию.
Нань Чаншэн уже заметил вошедшую молодежь.
Не считая Лао Цая и Нань Тан, троица молодых людей выглядела на заглядение: статные, с открытыми, свежими лицами. Даже искушенный старик невольно почувствовал, как в комнате словно стало светлее от их присутствия.
Обменявшись сдержанными приветствиями, Нань Чаншэн остановил взгляд на Ми Юэ:
— Ты ведь ученик Линь Циньшаня? Как поживает старик?
Ми Юэ в очередной раз поразился необъятности связей своего наставника. Вежливо кивнув, он ответил:
— Благодарю, у учителя всё хорошо. Завален работой по горло, так что вырывается в свет крайне редко.
Нань Чаншэн усмехнулся:
— В свое время он отработал здесь пару лет. Близкой дружбы мы не водили, но знакомы были шапочно. Потом он сам подал прошение о переводе в НИИ горы Линси... Подумать только, почти двадцать лет пролетело!
Ми Юэ улыбнулся, предпочтя промолчать.
Все старые знакомые Линь Циньшаня при встрече потчевали одинаковыми дежурными фразами. Что касается настоящей глубины их отношений... Стоило спросить самого старика Линя, как тот в ответ лишь презрительно фыркнул бы.
Так что в подобных ситуациях Ми Юэ выработал идеальную тактику: кивать и слушать.
Нань Чаншэн указкой указал на черепки перед просителями и добродушно произнес:
— Раз уж перед нами ученик самого Лао Линя, то о твоих познаниях и заикаться не приходится. Подойди-ка, глянь на эти черепки.
Раз уж в ход пошло имя наставника, Ми Юэ не мог идти на попятный. Даже понимая, что его толкают в подготовленную ловушку, придется прыгать — иначе за спиной немедленно зашепчутся, мол, Линь Циньшань не умеет учить молодежь и воспитывает неучей.
Разбиравшие фарфор визитеры поднялись и уступили места. Молодой эксперт, только что выдавший вердикт, окинул Ми Юэ оценивающим взглядом. Заметив, что тот выглядит явно моложе его, парень при разъезде не удержался от ехидного смешка.
Ми Юэ сделал вид, будто ничего не заметил.
На подобные дешевые провокации он никогда не тратил сил.
В реставрационном деле и атрибуции авторитет завоевывается знаниями, а не умением громче всех распускать хвост. Тот, кто начинает козырять амбициями до того, как покажет дело, неизбежно превращается в посмешище.
Ми Юэ опустился на освободившееся кресло. Цзин Жун среагировал мгновенно и уселся на соседний стул, плечом к плечу с ним. Си Шо, как хозяин заведения, не мог позволить себе толкаться за место с собственными клиентами. С мрачной миной он встал за их спинами, пристально следя за каждым движением Ми Юэ.
Нань Чаншэн любил заглядывать в ресторан семьи Си на фирменные бульоны, поэтому в последние дни сюда то и дело заявлялись желающие подольститься к Председателю. Старику, судя по всему, эти просители сидели уже в печенках, и он придумал своеобразный фильтр для соискателей.
Экзаменационным материалом служил фарфор — как цельные изделия, так и обломки самых разных эпох. Си Шо без труда догадался: лакомая должность, за которую боролись эти люди, так или иначе связана с реставрацией керамики.
Си Шо знал, что Цзин Жун к антиквариату абсолютно равнодушен — в семье Цзин этим увлекался разве что дед. Но раз капитан так тесно сошелся с этим парнем, у ресторатора разгорелось любопытство: кем же на самом деле был этот загадочный господин Ми?
Только Си Шо подался вперед, как из-под его локтя ловко выскользнуло что-то пушистое. Опустив глаза, он увидел ту самую золотистую обезьянку.
Малыш Дамао осторожно глянул на него снизу вверх. Убедившись, что его не прогонят, он юркнул к Ми Юэ и устроился прямо возле его локтя — тихо, словно послушный ребенок, не издавая ни звука.
Си Шо хмыкнул про себя. А парень-то непрост — так укротить дикого зверька надо уметь.
Тем временем Ми Юэ достал из кармана тонкие перчатки. Надев их, он с максимальной осторожностью принялся перебирать фрагменты. Он несколько раз развернул черепки, вглядываясь в сколы и глазурь, после чего скомпоновал их, воссоздавая приблизительный силуэт исходного сосуда.
— Это был «даньпин» — ваза в форме желчного пузыря, — произнес Ми Юэ, не поднимая головы и внимательно изучая срезы и оттенок. — И к периоду Поздней Тан эта вещь не имеет никакого отношения.
Лица сидевших напротив учителя и ученика тут же потемнели. Молодой подмастерье не сдержал колкости:
— Надо же! Покрутил пару секунд в руках и с ходу забраковал Позднюю Тан? Ну и эксперт!
Ми Юэ наградил его спокойным, прохладным взглядом:
— В июне позапрошлого года меня и четырех сотрудников нашего института откомандировали в Музей провинции S. Мы участвовали в раскопках гробницы принцессы Юньцинь эпохи Поздней Тан. Моей прямой задачей как раз являлась опись, систематизация и реставрация найденного там фарфора.
Молодой человек осекся, лицо его окаменело.
Видя, что тот вознамерился устраивать сцену на пустом месте, Ми Юэ с академическим терпением пояснил:
— Если говорить о династии Тан, то в ранний период черепок изделий печей Динъяо отличался довольно грубой структурой и сероватым оттенком. К середине и концу эпохи технология производства шагнула вперед: изменился способ промывки глины, черепок стал тоньше, цвет эмали сместился к чистому белому, а сама глазурь обрела нежную, шелковистую текстуру.
Цзин Жун, сидевший рядом, разглядывал осколки на коврике куда ближе остальных. Разумеется, во всех этих тонкостях вроде «сероватого» или «белесого» оттенка он не разбирался ни на грош, однако про себя отметил: «А парень-то знаток. Держится уверенно».
Ми Юэ поднял один из черепков, показывая присутствующим наплыв глазури:
— Смена эпох отчетливо читается по цвету глазури в местах ее утолщения. Здесь мы видим явный серый подтон, да и сама масса отнюдь не отличается изяществом. Это типичный фарфор Динъяо эпохи Ранней Тан.
Юнец уже открыл рот, чтобы возразить, но Ми Юэ подобрал оставшиеся фрагменты и аккуратно совместил их. Сложившийся пазл позволил разглядеть фрагменты рисунка.
Ми Юэ обернулся к замершей рядом обезьянке и мягко улыбнулся:
— Дамао, принеси мой рюкзак.
Обезьянка мгновенно выскользнула из-под руки Си Шо, метнулась к стулу у дверей, подхватила рюкзак хозяина и устремилась обратно.
Погладив зверька по пушистой макушке, Ми Юэ достал альбом для набросков и капиллярную ручку. Раскрыв чистый лист, он уверенными штрихами набросал два орнамента.
Это были классические мотивы, встречающиеся на древнекитайской керамике. На первый взгляд элементы казались похожими, но при беглом сравнении проступали принципиальные различия.
— Это два совершенно разных узора, — Ми Юэ положил альбом перед присутствующими, предлагая сравнить рисунок со сложившимися черепками. — Набросок схематичен, но разница очевидна. Верхний рисунок — это орнамент с жимолостью, жэньдунвэнь. Нижний — вьющаяся трава, цзюаньцаовэнь.
Сидевшие за столом эксперты невольно подались вперед, переводя взгляды с альбома Ми Юэ на осколки фарфора.
— Несмотря на то что сосуд разбит и части узора утрачены, по сохранившимся фрагментам четко прослеживается именно жэньдунвэнь — узор из жимолости.
Цзин Жун слушал с искренним любопытством:
— Какая... жимолость?
— Жэньдунвэнь, — терпеливо повторил Ми Юэ. — Этот мотив появился в конце эпохи Восточная Хань, завоевал огромную популярность при Северных и Южных династиях и встречался в эпоху Суй. Однако к периоду Тан он постепенно уступил место растительному орнаменту из вьющейся травы. На фарфоре Средней и Поздней Тан вы встретите исключительно цзюаньцаовэнь. Таким образом, ваза-даньпин с орнаментом из жимолости по всем признакам соответствует именно Ранней Тан.