День у Ми Юэ не задался с самого утра — вернее, выдался до крайней степени неловким.
Сначала на гору приехали полицейские. Они обступили его, дотошно допрашивая о происхождении наручных часов и о том, какие именно отношения связывают его с Цзин Жуном. Пришлось показывать фотографии с серийным номером и во всех деталях описывать, как именно он обнаружил кражу в общежитии.
Едва стражи порядка отбыли, как подтянулась следующая невзгода: Ми Юэ пришлось принимать вереницы коллег и младших соучеников, горевших желанием поглазеть на его «парня». Хотя официальных учеников у Линь Циньшаня было немного, вся молодая поросль, стажировавшаяся в научно-исследовательском институте, дружно звала Ми Юэ старшим братом.
Они были младше Тао Тяньраня, отличались сообразительностью и вполне современными взглядами, а потому новость о том, что у старшего соученика появился ухажёр, никого не шокировала. Напротив, молодёжь шумно веселилась и донимала его расспросами с таким азартом, словно со дня на день ждала свадебных угощений.
Ми Юэ к тому моменту уже клял себя последними словами.
И зачем, спрашивается, в тот день, устроив ловушку, он на эмоциях выскочил наружу? Забыл, что дальше по плану шёл розыгрыш с выведением злоумышленника на чистую воду, и оставил заготовленную улику прямо в комнате!
Не соверши он этой глупости, разве пришлось бы прикрываться дорогой вещью Цзин Жуна?
Одно неверное решение повлекло за собой целую цепочку неприятностей, и теперь его репутация была безнадёжно испорчена. Притом собственными же руками!
Когда всё прояснится и он попытается объяснить, что никакой парень ему не парень, а всё это — лишь производственная необходимость... хоть кто-нибудь ему поверит?!
На гору Линси точно пало какое-то проклятие. Каждому, кто дерзнёт здесь работать — от мала до велика, — на роду написано коротать век в одиночестве.
Достаточно взглянуть на Линь Циньшаня, на Тао Тяньраня...
А теперь ещё и этот нелепый каминг-аут.
Ми Юэ с тоской подумал, что злые чары уже начали проявляться и на нём.
Проводив последнюю партию любопытных сослуживцев, удручённый Ми Юэ потащил Цзин Жуна в столовую. Забрав припасённые с вечера кукурузу и арахис, они погрузили всё на велосипед и тихо выскользнули через задние ворота института.
Всю дорогу Ми Юэ тяжко вздыхал и твердил, что совершил непростительный промах: кто бы мог подумать, что спонтанная ложь обернётся таким грандиозным переполохом?
И хотя сам Ми Юэ отнюдь не грезил о браке и семейном очаге, одно дело — сознательно отказываться от личной жизни, и совсем другое — когда на тебе ставят крест окружающие, лишая даже теоретического шанса!
От этой мысли досада сжимала тисками.
Цзин Жун же, напротив, едва сдерживал смех. Он пока не до конца понимал специфику замкнутого мирка, в котором жил Ми Юэ, а потому не мог оценить весь масштаб катастрофы под названием «все теперь знают, что он по парням, невест больше не сосватают, останется холостяком на всю жизнь».
Капитану вся ситуация казалась скорее забавной, а сам понурый Ми Юэ — весьма... милым.
Когда они доставили припасы к опушке леса и принялись раздавать угощение поджидавшей стае обезьян, Цзин Жун заметил, что Ми Юэ всё ещё ходит мрачнее тучи, и не выдержал.
Подойдя ближе, он дружески хлопнул его по плечу:
— Да не бери в голову. Рано или поздно всё прояснится, правда всплывёт наружу.
— Думаешь, я боюсь, что правда не всплывёт? — Ми Юэ тоскливо посмотрел на него. — Я боюсь, что даже если она всплывёт, моя репутация всё равно останется подмоченной.
Цзин Жун снова тихо хмыкнул.
Срывать злость на спутнике Ми Юэ не стал: если уж быть честным, Цзин Жун попал в эту кашу исключительно по вине их с учителем затеи. Настоящая невинная жертва!
Впрочем, капитану везло хотя бы в том, что гора Линси находилась вдали от Биньхая, и слухи, ходившие среди местных археологов, вряд ли способны были долететь до города и испортить ему жизнь.
Единственным, кто пострадал от собственной лжи, остался сам Ми Юэ. Настоящий сапожник без сапог, сам себе выкопавший яму!
Помимо раздачи заслуженных наград, Ми Юэ поставил перед сородичами новую задачу: разбежаться по всей горе и расспросить лесное зверьё — не замечал ли кто подозрительных чужаков.
Знакомые обезьяны проворачивали подобные поручения не впервые, так что дело было наладить несложно.
Насытившись, они заставили Ми Юэ расфасовать остатки кукурузы и арахиса по маленьким мешочкам, чтобы удобнее было брать с собой, после чего со звучным гиканьем и свистом врассыпную бросились в чащу.
Цзин Жун наблюдал за этой картиной со стороны, пытаясь угадать, о чём именно Ми Юэ шептался со своими мохнатыми агентами. Сколько бы он ни видел подобного, привыкнуть до конца не получалось.
Более того, в такие моменты Ми Юэ невольно внушал ему смутное трепещущее чувство, граничащее со страхом.
Он словно переступал порог иного мира — недоступного ни одному смертному. И там, по ту сторону, мгновенно превращался в незнакомца с неуловимыми, чуждыми чертами.
Цзин Жун наконец осознал, что вовсе не так великодушен и беспристрастен, как привык о себе думать. Сталкиваясь с силой, лежащей за гранью его понимания, он неизбежно испытывал опаску. Начинал мнительно гадать: какие слова произнёс Ми Юэ за его спиной? Какие тайные приказы отдал?
В памяти всплывало жестокое убийство в Овраге Обезьян. Капитан против воли задавался вопросом: а не происходило ли нечто подобное где-то ещё — там, куда не проникал взгляд полицмейстера?
Ми Юэ поднял голову и, столкнувшись с остекленевшим взглядом Цзин Жуна, недоумённо нахмурился:
— Что случилось? У меня что-то на лице?
Цзин Жун встряхнул головой, избавляясь от наваждения:
— Да так... Задумался.
Ми Юэ, всё ещё пребывавший в удручённых чувствах, не стал допытываться. Погладив ластившегося к нему детёныша обезьяны, он снова обратился в ворчливую няньку:
— Смотрите у меня, не забирайтесь в Овраг Старого Медведя! Медвежата, что родились весной, слишком резвые. Если их мать увидит, как вы с ними играете, нападёт не раздумывая...
Обезьяньему малышу нотации быстро надоели: зажав лапками уши, он пустился наутёк.
— И если увидите Сяо Чжэньчжу, велите ей немедленно возвращаться! — кричал им вослед Ми Юэ. — В глуши слишком опасно, она ведь совсем кроха!..
Приплода и след простыл.
Уперев руки в бока, Ми Юэ сердито проворчал:
— Никакого совладания с вами! Хоть бы вас серый волк утащил!
Его вид — смесь досады и искренней тревоги — до боли напоминал замотанного отца, провожающего бедовых чад в дальнюю дорогу.
Цзин Жун заворожённо смотрел на него. В памяти всплыл день их знакомства с Дамао: как Ми Юэ осторожно протягивал мартышке варёную кукурузину... Вспомнилось, как ласково Дамао прижимался к его груди, и как старая черепаха в пруду Си Шо кротко пила из его рук мыльную воду...
Капитану стало несказанно стыдно. Как вообще ему в голову могли прийти подобные дикие мысли? Ведь Ми Юэ, которого он знал, был самым чутким и добрым человеком на свете.
Для этих пушистых созданий у Ми Юэ всегда находился непрерывный запас заботы.
Глядя, как пара самых мелких обезьянок, раскачиваясь на ветках, догоняет сородичей, он неожиданно вспомнил, что забыл велеть им передать весточку белкам.
— Опять из головы вылетело... — пробормотал он.
Впрочем, стая уже ушла далеко, кликать их не имело смысла.
Ми Юэ и не заметил, как Цзин Жун подкрался вплотную. Обернувшись, он едва не врезался мужчине в грудь и от неожиданности отпрянул, ткнув его ладонью в плечо:
— Эй, смотри куда идёшь, чуть не сбил!
Однако толкнуть не получилось — Цзин Жун не сдвинулся с места. Напротив, он разомкнул руки и крепко прижал Ми Юэ к себе.
Ми Юэ застыл.
Мысли в его голове на секунду абсолютно померкли.
Ему и раньше приходилось баловаться с коллегами и соучениками: похлопывания, обнимашки за плечи — обычное дело. Но почему-то именно жест Цзин Жуна отозвался внутри странным, трепетным колом, словно они совершали что-то... недозволенное.
«Неужели это всё из-за дурацких слухов?!» — в смятении подумал Ми Юэ.
Не успел он распутать этот клубок мыслей, как Цзин Жун наклонился к самому его уху и прошептал с глубоким раскаянием:
— Прости меня.
Он действительно сгорал от стыда за мгновенную подозрительность и чувствовал себя виноватым перед юношей. Это жгучее чувство требовало немедленного и вполне осязаемого проявления.
Потому и объятие получилось почти сокрушительным: Цзин Жун стремился всей силой своего порыва донести до Ми Юэ искренность невысказанного моления о прощении.
Услышав это «прости», Ми Юэ окончательно лишился сил к сопротивлению.
Бессильно похлопав Цзин Жуна по спине, он с тоскливой миной пробормотал:
— Не нужно извиняться, ты же не виноват. Это мы с учителем всё заварили и втянули тебя без спросу. Нам и следовало бы просить прощения: мало того что втянули в эту мутную историю, так ещё и часы твои дорогущие приплели... Неизвестно теперь, когда их полиция вернёт.
Ладно ещё материальный ущерб, так ведь эти нелепые сплетни могли больно ударить по карьере капитана.
Цзин Жун понял, что юноша истолковал его порыв совершено не так. Но как было объяснить правду?
Признаться, что секунду назад подозревал его в опасных социопатических задатках только из-за его невероятного дара?
Да если подходить к вопросу с точки зрения психологии, в каждом человеке при желании можно разглядеть потенциального преступника.
Цзин Жун глухо уткнулся подбородком в плечо Ми Юэ:
— Ми Юэ, скажи...
— М-м?
— Что для тебя справедливость?
Вопрос звучал предельно серьёзно. Пребывая в подавленном состоянии, Ми Юэ даже не задумался о том, насколько двусмысленно выглядело их положение — высокий капитан словно искал у него защиты и утешения.
Их рост и комплекция были схожи, так что Ми Юэ в ответ просто склонил голову на плечо спутника.
Немного подумав, он ответил со всей серьёзностью:
— С твоей точки зрения моя мысль наверняка покажется крамольной... Но я считаю, что истинная справедливость в мире лишь одна — око за око, кровь за кровь.
Ми Юэ ощутил, как тело Цзин Жуна едва заметно вздрогнуло.
Слегка отстранившись от капитана, застывшего в этой бесхитростной обнимке, Ми Юэ заглянул ему в лицо. На челе Цзин Жуна читалось явное замешательство: он рвался возразить, но нужные слова словно выскользнули из памяти.
Ми Юэ развёл руками:
— Вот видишь. Я так и знал, что ты со мной не согласишься.
— Я лишь хочу сказать... — Цзин Жун с невольным давлением сжал его ладонь, глядя на него с бессильным отчаянием: — Порядок в человеческом обществе держится на законе. Мы живём не в первобытных джунглях, где господствует право сильного и кровавая месть... Ми Юэ, правосудие должно вершиться законным путём.
Ми Юэ посмотрел на него и вдруг мягко улыбнулся:
— Ты прав.
Он отвернулся, скрывая взгляд.
В его взоре застыла ледяная, бескомпромиссная жёсткость.
И именно сейчас он с предельной чёткостью осознал, какая бездна разделяет их.
Он не станет спорить с Цзин Жуном, не станет ему перечить.
Однако собственное убеждение останется незыблемым: если некто дерзнул переступить черту закона и принялся безнаказанно калечить чужие жизни — с какой стати попранный им порядок должен беречь его под своим крылом и даровать право на справедливый суд?!
Взять хотя бы тех негодяев, что сложили головы в Овраге Обезьян.
Они сами вытравили из себя всё человеческое, превратившись в диких тварей. Так с какой стати окружающие обязаны видеть в них людей?!