Вопрос о гробнице Лицзя вновь завладел умом учителя и ученика, натолкнув Линь Циньшаня на глубокие размышления.
Большинство людей знали о племени Сишань лишь благодаря Ли Фэйлину, который в своё время помог клану Ли завоевать поднебесную. Судьбы самого Фэйлина и его сына, Ли Чанцина, разворачивались на фоне бурной, исполненной великих событий эпохи, что придавало их фигурам почти легендарное величие.
А вот истоки — ранняя история племени, предшествовавшая тем суровым временам, — исследователей интересовала куда меньше.
Но Линь Циньшань, сознавая свой долг перед обществом и наукой, не мог позволить себе обойти этот пласт вниманием. И пусть вокруг гробницы Лицзя всё ещё велись административные споры о юрисдикции, вопрос этот вовсе не казался неразрешимым.
В конце концов, их институту и Провинциальному музею вовсе не обязательно было соперничать. Поразмыслив, профессор всё больше склонялся к мысли об обоюдовыгодном сотрудничестве. Если уж не выходило заполучить гробницу Лицзя в своё ведение, почему бы не зайти с другой стороны?
Они могли бы поделиться с музейщиками наработками по Ли Фэйлину и его эпохе, передать им эстампажи и качественные копии важнейших артефактов в обмен на результаты исследований гробницы Лицзя.
Идея казалась всё более заманчивой. Что до ключевых находок с горы Линси — его ученики сделали столько их точнейших слепков, что некоторые вышли на редкость искусными. Их вполне можно отправить в Провинциальный музей и выставить за стеклом на обозрение публики.
Обычные посетители приходят в музей за историей и атмосферой, а не затем, чтобы оттачивать навыки экспертов-антикваров. В таком контексте подлинник перед ними или искусно выполненная копия — разница невелика.
Развивая эту мысль, Линь Циньшань не выдержал: взяв пример с Ми Юэ, он захватил ноутбук, спустился на первый этаж и устроился на диване. Нужно было набросать официальную записку, а заодно составить список: что они могут предложить Музею провинции S, а что рассчитывают получить взамен; какие работы потребуются, если оформлять для Лицзя отдельную экспозицию, и так далее.
Ми Юэ обосновался на противоположном диване, скрупулёзно сверяя свежие таблицы и графики.
Уйдя с головой в работу, учитель и ученик потеряли счёт времени. Помощница по хозяйству, приготовив завтрак, пару раз выглянула из кухни, но, увидав их увлечённость, беспокоить не стала и просто оставила еду подогреваться на плите.
Ми Юэ, не отрываясь от экрана, вдруг почувствовал, как кто-то мягкий и пушистый трётся о его щиколотку.
Опустив взгляд, он увидел Сяо Чжэньчжу: зверушка встала на задние лапки, а передними упёрлась ему в голень. И хотя малышка заботливо втянула коготки, их прохладное прикосновение всё равно заставило юношу вздрогнуть.
Отложив ноутбук, Ми Юэ нагнулся, подхватил пушистый комочек и стал ласково поглаживать шёрстку:
— Откуда у тебя вся голова в траве? Где тебя носило?
Сяо Чжэньчжу тёрлась о его ладонь и, прижмурившись, пробормотала:
— Мы с Сяомао ловили мышей.
Вдруг опомнившись, Ми Юэ испуганно встрепенулся:
— Вы ведь их не ели, правда?
— Не-а, — с легким сожалением Сяо Чжэньчжу потёрла лапки. — Сяомао сказал, что есть можно только диких мышей, из глухих мест. А городских — только ловить ради забавы. От них можно отравиться, там везде яд.
— Вот именно. В городе регулярно травят грызунов, раскладывают ядохимикаты, — кивнул Ми Юэ. В своё время он предупреждал Сяомао, что в жилых районах — возле домов и мусорных баков — добычу в рот брать категорически нельзя. Но когда к ним примкнула Сяо Чжэньчжу, он совершенно забыл предостеречь и её.
К счастью, Сяомао оказался сообразительным.
— А мышки такие жирненькие были... — разочарованно вздохнула Сяо Чжэньчжу. — Обезьяны рассказывали, что раньше и в горах охотники ставили ядовитые приманки, но потом пришла полиция и строго-настрого запретила травлю...
Ми Юэ слегка потискал пушистый комочек в руках и улыбнулся:
— Ну хватит дуться. В горах, может, и водятся упитанные мыши, зато там нет ни кисло-сладких рёбрышек, ни сочных фрикаделек, которые готовит наша тётушка.
Носик Сяо Чжэньчжу тут же дёрнулся, и мордочка потянулась в сторону кухни, откуда доносился пьянящий аромат.
Взглянув на часы, Ми Юэ понял, что время уже поджимает. Взяв зверушку, он вымыл ей лапки, отложил в её миску пару обжаренных тефтелек и хрустящих корюшек, после чего окликнул учителя к столу.
Поскольку среди членов их семьи числились такие убеждённые мясоеды, как Сяо Чжэньчжу и Сяомао, меню у них с самого утра поражало изобилием. На стол часто подавали блюда, мало похожие на традиционный завтрак — те же мясные шарики или свиные рёбрышки.
Впрочем, сами хозяева к мясным изыскам по утрам почти не прикасались.
Оба придерживались здорового образа жизни и предпочитали начинать день с лёгкой, ненавязчивой пищи — считалось, что это благотворно сказывается на пищеварении.
Налив в пиалы горячую кашу, Ми Юэ позвал профессора.
Линь Циньшань посмотрел на циферблат и произнёс:
— Поешь, и поедем в больницу — навестим старика Чжао.
Ми Юэ кивнул и с сочувствием спросил:
— Председателю Чжао лучше?
— В его-то годы... — вздохнул Линь Циньшань. — Человек всю жизнь прожил без особых потрясений, а тут такой удар...
Наблюдая за тем, как разворачиваются события, профессор уже и сам сомневался, правильно ли поступил. Может, следовало подвести старика к правде мягче, уберечь от лобового столкновения?
Когда вываливаешь всё без купюр, даже с благими намерениями и будучи тысячу раз правым, в итоге всё равно выглядишь жестоким и бестактным.
Вот и у Ми Юэ характер выковался точно такой же...
Линь Циньшань редко предавался самокритике, но сейчас с горечью думал об отсутствии у себя житейской гибкости. Чем больше он размышлял, тем сильнее его глодала вина: неужто он сам испортил парня, передав ему свои прямолинейные повадки?
Не затаил ли на него обиду Баошань?
Память подсказывала, что Баошань совсем не походил на него самого — тот был человеком проницательным, тонким, умевшим читать людей. Даже перед близким другом он ни единым словом не обмолвился о тайнах своего клана.
«Да уж, точно досадует на меня, — удручённо думал профессор. — Воспитал из его сына такого же прямика».
Не обладай Ми Юэ твёрдым внутренним стержнем и безупречной правотой в делах, за его откровенность и нежелание юлить ему бы уже не раз набили синяков.
Впрочем, несмотря на юность, парень умел опираться на разум и справедливость. Значит, учение не пошло во вред — вырос достойным человеком.
От этой мысли на душе у Линь Циньшаня немного отлегло.
Ми Юэ и понятия не имел, какие бури бушуют в душе наставника.
Покормив зверушек и разложив угощения на низком столике — чтобы пушистые домочадцы могли перекусить в любое время, — юноша поднялся к себе, переоделся и собрал гостинцы из даров тайги: сушёные древесные грибы, шиитаке, орехи. Попросив у помощницы четыре изящные подарочные коробки, он аккуратно всё упаковал.
Поездка к старику Чжао вместе с профессором требовала соблюдения этикета: это был официальный визит вежливости.
Увидев в руках ученика аккуратную, изысканно уложенную корзину, Линь Циньшань одобрительно кивнул:
— По дороге заскочим в цветочную лавку. Старый хрыч, хоть и сам сморщился, как сушёная хризантема, душой обожает всякую бутоньерку.
— Какому букету отдадим предпочтение? — уточнил Ми Юэ.
Обычно при наведении больных (если, конечно, нет аллергии или проблем с дыханием) приносят гвоздики или гладиолусы — у них правильный символизм. Но если у старика Чжао есть особые слабости, лучше порадовать его лично.
Ми Юэ тонко чувствовал завуалированную вину наставника перед Председателем Чжао, а потому даже не думал перечить в таких мелочах.
— Помнится, у него в кабинете всегда стояла стеклянная ваза с розами, — поразмыслив, произнёс Линь Циньшань. — Возьмём розы.
Ми Юэ не возражал: раз человеку мило — так тому и быть.
Достав телефон, он быстро сверился с интернетом:
— Алые и розовые отпадают — это для пылких влюблённых. А вот белые символизируют почтение, жёлтые — пожелание здоровья и благополучия, синие — глубокое уважение... Соберем из них композицию?
Слыша, как парень со всей серьёзностью рассуждает о юных романтиках, Линь Циньшань невольно улыбнулся:
— Скомпонуй разные оттенки, да добавь пару штук шампань. Этот старый эстет в душе тот ещё франт, обожает сочные краски. В конце концов, мы идём навестить больного — траурная скромность тут ни к чему.
Ми Юэ уже собрался было уйти с головой в поиски значения роз цвета шампанского, но вовремя остановил себя: к чему эта дотошность? Старик Чжао едва ли станет разгадывать язык цветов, ему просто приятна эстетика.
Согласившись, Ми Юэ попросил флориста в ближайшем магазине собрать пышный, безупречно подобранный букет.
Выбор оказался точным: не успел Линь Циньшань оценить букет, как лицо самого Чжао Мо расплылось в искренней, светлой улыбке.
За несколько дней в палате Председатель Чжао немного отошёл, лицо его перестало казаться мертвенно-серым, однако он сильно сдал и исхудал. Глядя, как старик полулежит на подушках, Ми Юэ невзначай вспомнил старинное выражение: одни кости да кожа от болезни остались.
Смотреть на осунувшегося Председателя было тяжело. Заметив, что госпожа Чжао собирается с тазом вымыть фрукты, Ми Юэ поспешно перехватил у неё посуду и направился в умывальную комнату на этаже.
Быть может, из-за повышенной чувствительности пяти чувств Ми Юэ питал к больницам подсознательную, почти отчаянную неприязнь. Его пугали не вирусы или микробы — его ранил вид застывшего страдания на лицах людей, знакомых или чужих.
Глядя на эти стиснутые от боли зубы и скорбные морщины, Ми Юэ физически ощущал, как его собственное тело отзывается эхом чужой муки.
Он намеренно тянул время у раковины в конце коридора, дотошно промывая каждую виноградинку. Выждав, пока наставник со стариком Чжао наговорятся по душам, юноша с миской в руках двинулся обратно.
На подходе к палате он увидел госпожу Чжао — та в задумчивости сидела на стуле у двери. Стало ясно: разговор в палате ещё не окончен.
Присев рядом, Ми Юэ тихо произнёс:
— Тётушка Чжао, угощайтесь фруктами.
Женщина встрепенулась, отводя взгляд от стены. Увидав юношу, она тепло и ласково улыбнулась:
— Недавно к Лао Чжао приходили коллеги, так только о тебе и говорили. Дескать, и умница, и подтянут, и душой чист... А сегодня глянула на тебя — и правда, ни капли не приврали. Замечательный юноша.
Ми Юэ скромно улыбнулся:
— Старшие просто проявляют снисходительность к молодым.
Госпожа Чжао вгляделась в его лицо внимательнее. Эта спокойная гордость и отсутствие заискивания в выправке юноши невольно напоминали ей самого Линь Циньшаня.
Не зная, чем ещё занять разговор с малознакомой пожилой дамой, Ми Юэ принялся вежливо заверять её: мол, они с учителем сейчас в Биньхае и если что-то понадобится — пусть без колебаний звонит в любое время. Это искреннее рвение вызвало у неё добрый смех.
— Всё в порядке, милый, — со смешком отмахнулась она. — Ученики Лао Чжао дежурят тут по очереди. Да и у вас, молодых, своих дел невпроворот, не хватало ещё вам из-за нас голову забивать.
Ми Юэ смущённо улыбнулся.
— А ты сам состоишь в Ассоциации антикваров? — поинтересовалась госпожа Чжао.
Ми Юэ качнул головой.
Лицо женщины омрачилось печалью:
— Я слышала, как Лао Чжао жаловался ученикам... Говорил, все стоящие мастера из Ассоциации разбежались. А оставшиеся только и делают, что наживаются, прикрываясь её именем...
Ми Юэ предпочёл промолчать.
— И твой учитель тоже ушёл... — Это звучало не как вопрос, а как горькая констатация. Она вздохнула: — Но Лао Чжао так надеется, что он вернётся и протянет руку помощи.
Госпожа Чжао посмотрела на юношу с немой мольбой в глазах.
Ми Юэ мгновенно всё понял. Сам Линь Циньшань вряд ли стал бы слушать чужие уговоры, да и госпоже Чжао, как человеку стороннему, неудобно было вмешиваться в дела Ассоциации антикваров. Вот она и решила зайти издалека, передав волю супруга через ученика.
Давать какие-либо обещания Ми Юэ не мог, а потому лишь виновато улыбнулся и кивнул, показывая, что услышал её.
Просьбу госпожи Чжао он, разумеется, передаст. Вот только станет ли Линь Циньшань снова влезать в это болото под названием «Ассоциация антикваров» — Ми Юэ не взялся бы гадать.