Фиолетовая ци, преодолев десятки тысяч ли, пролилась сквозь звёздный свет. За головой Шэнь Яня воссиял истинный даосский нимб.
Шэнь Янь:
«...»
В подлинно исконной культуре Хуася не было учения древнее и чище даосизма. Посоперничать с ним мог разве что буддизм, но будь то тибетский буддизм или эзотерический тантризм, все они являлись лишь плодами адаптации пришедшей извне культуры.
Вся история Хуася пронизана даосской традицией. Даосы влияли и на государственные дела в императорском зале, и на жизнь отшельников за пределами мирской суеты. В эпохи наибольшего расцвета по всей стране возвышались тысячи обителей, где неугасимо курился фимиам, а глубина этого влияния не поддавалась измерению.
Даосизм обладает стройной иерархией пантеона и представляет собой вершину метафизики — проще говоря, даосы всегда обожали окутывать всё мистикой и таинствами.
Бездна грёз служила пристанищем для всякой жизни и ложем, где зарождалось сознание.
По идее, там рождались не только существа с личным разумом, но и порождения коллективного бессознательного — божества, духи, демоны и нечисть. Судя по природе священных духов, они тоже обитали в глубинах Бездны грёз.
Вот только чтобы призвать их, требовались священные артефакты в качестве моста. А подобных реликвий сохранилось ничтожно мало, если они вообще существовали.
Поэтому, когда потоки фиолетовой ци спустились с небес и легли в ладони Шэнь Яня, тот опешил.
В его руках фиолетовый свет сгустился в Свиток душ.
Глаза Шэнь Яня вспыхнули пурпурным туманным сиянием. Глаза — зеркало души, и сейчас его собственная духовная сущность полностью окрасилась в фиолетовый цвет.
Как и прежде, нити фиолетовой духовной энергии оплели его тело, из-за чего он весь излучал мягкий пурпурный свет.
Шэнь Янь разжал губы и произнёс:
— Ныне в мире царит хаос, и бесчинствуют демоны. Отныне я утверждаю Канон одухотворения, дабы положить конец смуте и даровать вечный мир людскому роду.
Век действительно можно было назвать эпохой бесчинствующих чудовищ. Смута в самом Городе наёмников являлась лишь мышиной вознёй; за его пределами простирались бескрайние земли, захваченные неведомыми тварями, и многие края превратились в запретные для человека зоны.
На душе у Шэнь Яня было непередаваемо странно.
"Канон одухотворения?"
В преданиях Хуася Канон одухотворения действительно упоминался как прямое творение даосских патриархов.
Легенды гласили, что Небесный престол испытывал нужду в достойных мужах и пребывал в беспорядке, отчего возникла необходимость призвать даосских бессмертных на службу. Так и появились сказания о небожителях, занесённых в свиток ради поддержания мирового порядка.
Канон одухотворения, оказавшийся в руках Шэнь Яня, служебным назначением ничуть не отличался.
В мире царит хаос, вокруг снуют аберранты и монстры — а значит, пора собрать достойных мужей, истребить нечисть и вернуть миру чистые небеса.
Прежде Шэнь Янь всем сердцем стремился вырастить преемников мудрости Хуася. Он верил: лишь когда в умах людей созреет жажда покончить с хаосом, можно будет добиться настоящих плодов.
Это был фундаментальный путь, но слишком уж долгий. Чтобы взрастить в академии ребятишек, способных поддерживать порядок, потребовалось бы лет десять-двадцать.
Даосский же предок поступил размашистей — он обратил взор сразу на всех живущих. Завершение смуты больше не ограничивалось лишь носителями философии Хуася.
Великим предкам действительно хватало широты мысли, а главное — они обладали мощью воплотить подобный замысел.
Вместе с голосом Шэнь Яня волна духовной энергии разошлась по всему Городу наёмников.
В этой духовной волне заключались подробные сведения о Каноне одухотворения.
Внесение имени в Канон давало две великих милости.
Первое: каждый вписанный наделялся крупицей фиолетовой ци, которая предельно защищала душу от искажения.
Одного лишь этого пункта было достаточно, чтобы повергнуть наёмников в шок.
Чтобы стать сильнее, наёмнику требовалось постоянно закалять душу. А эта закалка означала регулярное подвержение духовной сферы скверне и мутациям — лишь проходя через опасные испытания, дух обретал нерушимую крепость.
На словах это казалось простым, но риски выходили за грани разума. Половина наёмников гибли во время вылазок, а другая половина — из-за того, что их дух не выдерживал скверны, и они превращались в безумных тварей.
Возвышение требовало от воина решимости взглянуть в глаза смерти.
Бесчисленное множество бойцов имели потенциал для роста, но оставались людьми и в какой-то момент поддавались страху. Из-за этого их сила застревала на мёртвой точке.
И вот теперь им возвестили: стоит лишь оказаться в этом Каноне одухотворения, как их дух получит защиту от безумия!
Соблазн оказался невероятным. Сердца и бойцов низших Прологов, и ветеранов высших рангов забились в бешеном ритме.
Разве истребление аберрантов и монстров, порождённых аномальными силами, не являлось для них привычным делом?
И в городе, и за его стенами кишмя кишели подобные твари. Раньше, если монстры не затрагивали наёмников напрямую, те прошли бы мимо. В этом суровом мире каждый пёкся лишь о собственной шкуре, и ни у кого не водилось времени спасать чужие жизни.
Но теперь правила изменились: хочешь попасть в список, желаешь расти в силе без риска сойти с ума — иди и уничтожай нечисть.
Хаос Города наёмников питался не только пороками жителей, но и бродившими повсюду тварями, которых никто не пытался уничтожить.
Оставалось признать: древний предок обладал редчайшей мудростью и видел суть вещей насквозь.
Очистить мир от монстров одиночке было не под силу, потому Канон одухотворения и предназначался для всех.
«Вся суета под луной — лишь погоня за выгодой», — древний мудрец безупречно ведал человеческой природой.
Стоило поднять всех наёмников на расправу с угрозами в городе и его окрестностях, как эти земли превратились бы в настоящий оазис. Даже простолюдины смогли бы свободно ходить по улицам, перестать дрожать за свою жизнь.
Хаос имел внутренние и внешние причины. Если мышление людских масс — это внутренний фактор, требующий постепенных изменений, то плодящиеся повсюду аберранты — внешнее бедствие.
Для исправления внутреннего порядка Шэнь Янь уже возвёл Академию Хуася, прививая народу учения, несущие покой под небесами и процветание державы.
А древний предок взялся устранить внешнее бедствие.
И таковой являлась первая милость Канона одухотворения.
Вторая же милость гласила: каждый вписанный обретает защиту в лице Статуи Внешнего пути.
Статуя Внешнего пути являлась древним даосским понятием.
Идущие по Пути даосы нередко сталкивались со смертельными угрозами. Чтобы адепты могли безбоязненно предаваться самосовершенствованию, и создавались так называемые статуи защиты пути — они же Статуи Внешнего пути.
Разумеется, главным для даоса оставалось познание Великого Дао, а защитные истуканы были лишь вспомогательным средством.
Наёмники пока пребывали в недоумении, не понимая, что представляет собой эта покровительствующая статуя.
Однако потрясение от первого благодеяния подсказывало: защитная сущность явно таит в себе немалую силу.
В этот миг в дух Шэнь Яня хлынули новые знания.
Если точнее, ему открылся способ сотворения Статуи Внешнего пути.
Суть заключалась в следующем: требовалось взять мёртвое тело, поместить в его череп источник энергии — предмет с ментальной силой или осквернённую субстанцию, пригодную для питания, — а затем через Канон одухотворения провести ритуал. Так создавалось марионеточное орудие, охраняющее покой своего хозяина.
"Материалом служит труп, — мысленно рассудил Шэнь Янь. — А этого добра в окрестностях хватает."
Канон одухотворения, дарующий необходимый ритуал, находился у него в руках, так что инструмент создания имелся.
Оставался лишь источник энергии. Достать нечто подобное было нелегко: чем мощнее питательное ядро, тем смертоноснее и долговечнее становилась Статуя Внешнего пути — при условии, что мёртвая плоть выдержит нагрузку.
Однако то, что представляло сложность для остальных, Шэнь Яню давалось без труда.
Ведь роль питающего источника могли выполнять не только ментальные артефакты, но и сильные объекты скверны.
А Шэнь Янь лично умел порождать осквернённые предметы.
В его кармане до сих пор лежала созданная им рукопись Манускрипта Древних Дней.
Под раскинувшимся звёздным пологом Шэнь Янь плавно опустился на землю.
Толпа не сводила с него заворожённых взглядов.
Всех сжигала единственная мысль: у Шэнь Яня укрыт потрясающий священный артефакт. Какого из призванных духов предков ни возьми — каждый являлся величайшей легендой древности.
Один возвёл над Городом наёмников Великую духовную стену, сдерживающую нашествие аномальных сил.
И эта Стена защищала не одних лишь простых смертных — воины тоже могли укрыться под её сенью.
Второй установил Канон одухотворения, пред которым не могли устоять даже ветераны высших Прологов. Напротив, их сердца трепетали ещё сильнее, ведь закалка духа на вершинах мастерства таила несоизмеримо больше смертельных рисков, чем у новичков. Чем выше сила, тем опаснее шаг вперёд. И Канон одухотворения даровал им вспышку надежды.
От чужих пристальных взглядов у Шэнь Яня зудели корни волос. У него действительно не водилось никаких легендарных артефактов, а явление предков зависело исключительно от слепого случая.
Прежде он старался не привлекать внимания из элементарных соображений безопасности. Сокровище приносит беду своему владельцу — эту истину Шэнь Янь усвоил давно. Не будь в отряде наёмников «Тигр и Леопард» такого легендарного воина, как Чжао Куо, способного подавить любую угрозу, загадочные способности юноши давно привлекли бы жадные взоры.
Но теперь, явив свои силы на глазах у всех, утаить правду не представлялось возможным.
Люди не сомневались, что у него припрятаны по меньшей мере два могущественных артефакта, способных призывать духов.
Как ни крути, он держал в руках сам Канон одухотворения, а значит, о прежней спокойной и уединённой жизни отныне пришлось забыть.
Прежде Шэнь Янь мнил себя лишь скромным книжником. Смотря на царящий в Городе наёмников хаос, он сочувствовал, но не обладал мощью для перемен.
Теперь же к нему неизбежно хлынут сотни искателей, желающих получить место в Каноне одухотворения.
Шэнь Янь тяжело вздохнул. Каждый должен брать ношу по себе и не заставлять неприметного простолюдина спасать мир. Прежде он не раз задумывался о переменах, но попросту не имел сил.
Если же теперь в его власти находились реальные возможности, он не намеревался отступать.
Ощущая на себе десятки впившихся взглядов, Шэнь Янь не выдержал:
— Господа, может, вам лучше следить за схваткой Гайи и Боцы?
Поединок между Гайей и принцем Боцы уже сместился к самым окраинам города.
Гайя не желал губить мирных жителей, отчего увёл бой за пределы стен — его мотивы были ясны.
А вот для Боцы простолюдины в Городе могли стать идеальным козырем для шантажа противника.
Было неизвестно, не додумался ли принц до подобной уловки или же... всё происходило именно так, как предполагал Шэнь Янь. Боцы стремился помочь Городу грехов призвать божество и восстановить порядок Его десницей, а вовсе не сжечь этот город дотла.
Возможно, в глубине души принц по-прежнему хотел защитить свой народ, но в отчаянии ступил на крайний, безумный путь.