Во второй половине дня торжественная церемония возобновилась.
Ученики уже не так робели, как утром во время построения, а потому коробки отрядов выстроились на площади куда быстрее и слаженнее.
Вот только… стройным этот ряд назвать не поворачивался язык: разнобой в росте и формах стоял невообразимый.
К примеру, самые крошечные представители расы моллюсков, высотой едва с кулак, задирали головы и выпячивали грудь с таким гордым видом, словно за ними стоял весь мир, что выглядело отчасти комично.
Рядом вышагивали тощие люди-рыбы, чьи мелкие острые зубки сверкали белизной, точно фарфор.
О воинах-омарах и говорить не приходилось: их конусообразные головы и ярко-алые панцири-шапочки наводили Шэнь Яня на настойчивую мысль о щедро приправленном блюде из морепродуктов.
А исполинские представители морских народов, напротив, занимали слишком много места. Взять хотя бы клан медуз: их прозрачные, струящиеся полупрозрачным пухом щупальца расплывались по площади, отхватывая добрую треть пространства.
Шэнь Янь не переставал размышлять: цивилизация Хуася таила в себе грандиозный пласт знаний, и как заставить учеников постичь её быстро, а главное — правильно?
Этот вопрос давно не давал ему покоя. Прежде он преподавал хаотично, хватаясь за всё подряд без всякого плана. Но пытаться встроить сюда привычную по прошлой жизни школьную программу с её физикой и химией было бессмысленно и громоздко. К тому же в этом мире царили явления, не поддающиеся никакой традиционной науке, а значит, подобные знания оказались бы непрактичными.
Пока учеников набиралось мало, сносным казался и такой подход. Однако теперь, когда школа разрослась, действовать наугад стало непозволительно. Ни одно учебное заведение — ни в его прежней реальности, ни в истории этого мира — не могло существовать без чёткой системы.
Заглядывая в будущее, требовалось выстроить систематическую программу, составить учебники и вырастить ученых-эрудитов, способных досконально изучать и преподавать наследие Хуася.
Шэнь Янь восседал перед строем учеников, у самого подножия главного зала. В этот миг от его лба во все стороны струились бесчисленные тончайшие золотые нити. Со стороны это смотрелось таинственно и даже жутковато. Сам он и не подозревал, что в глазах присутствующих давно перестал быть обычным наёмником. Он казался им… наставником для последователей самых разных путей, Великим Пророком, указующим дорогу и озаряющим мрак тем, кто искал своё предназначение.
Впрочем, сам Шэнь Янь считал себя всего лишь сказителем, доносящим эхо ушедших эпох.
Распахнув глаза, он наконец понял, как именно сможет быстро познакомить учеников с цивилизацией Хуася и запустить её планомерное распространение.
Начать следовало с традиционных преданий и классических притч.
Предания — это не просто истории, это живая хроника. Они не только не навевали скуку, но и захватывали дух.
Местные жители обожали слушания странствующих поэтов и бардов — для них это заменяло редкие развлечения, примерно так же, как люди его прошлого мира ходили в кинотеатры.
А значит, предания Хуася, записанные в книги, быстро разойдутся среди народа и не наскучат читателю. Особенно молодежи — эти ученики наверняка станут наперебой рваться на его занятия, сочетая радость от хорошей сказки с глубоким погружением в культуру Хуася.
В этих широко известных историях кроется сама суть духовного наследия Хуася, обладающая огромной воспитательной силой, способной исподволь менять сознание.
Голос Шэнь Яня, глубокий и бархатистый, раскатился над площадью:
— В нашей древней стране Хуася из уст в уста передавалось множество историй, которые мы зовём классическими преданиями. Они хранят в себе память о том, как возникли Небо и Земля, как зародился человеческий род, рассказывают о мифических существах и великих героях прошлого…
В его тоне звучала весомая, сокрушительная убедительность.
Сперва ученики переглядывались в недоумении, но едва Шэнь Янь начал произносить одну за другой знакомые каждому жителю Поднебесной легенды, их внимание оказалось полностью поглощено.
— В те времена, когда Небо и Земля ещё не обрели формы, всюду царил хаос, подобный огромному яйцу. И в этой неразделимой тьме зародился прародитель человечества — Паньгу…
— Таково предание о том, как древние люди Хуася представляли себе сотворение мира.
От подвига Паньгу, расколовшего хаос, он перешёл к Нюйва, сотворившей людей из глины…
От небесной реки, прорвавшей купол, и Нюйва, заделавшей брешь цветными камнями — к Хоу И, сбившему стрелами лишние солнца, и Великому Юю, усмирившему потоп…
От Императора Суя, добывшего первый огонь, — к Шэнь-нуну, испробовавшему сотни трав…
Великие, неизгладимые из памяти вехи.
Что такое Хуася? И кого можно назвать человеком Хуася?
С древнейших времён этому давали сотни толкований, но одно оставалось неизменным: у этих людей были общие истории и единая культура. И когда звучат подобные предания, в душе каждого потомка Яня и Хуана невольно вспыхивает глубокий, непреодолимый отклик.
Шэнь Янь сам прошёл через это воспитание и понимал: ученики, воспитывающиеся на наследии Хуася, должны знать и чувствовать эти вещи. Только так они смогут с гордостью назвать себя настоящими преемниками Хуася.
Даже малыш Дуду слушал, забавно покачивая головой — до того ладно и красиво звучал рассказ Шэнь Яня.
Классических преданий существовало великое множество, и Шэнь Янь пока лишь пересказывал их как увлекательные притчи. Голос его не затихал ни на мгновение.
— Одно обещание Цзи Бу, Су У, пасущий овец, добывание оленьего молока для родителей, чтение при свете светлячков, Цюй Юань, несущий рис, разбить котлы и потопить корабли, птица Цзинвэй, засыпающая море, помощь народу при переправе через реку…
Кто же такой человек Хуася? В этот миг любой, кто слышал эти слова и проникался великими вехами истории, мог с полным правом наречься этим именем.
И вдруг по толпе учеников на площади и среди сотен зевак, облепивших крыши окрестных домов, прокатился изумлённый гул.
Стоило Шэнь Яню заговорить о «Лесорубе, рубящем дрова», как за его спиной из чистой духовной силы соткался силуэт могучего, статного охотника с тяжелым ножом в руке. Казалось, лезвие этого клинка способно распластать любое существо на свете…
Едва он перешёл к «Сну Чжуан Чжоу о бабочке», как воздух закружился от тысяч пестрых бабочек, мгновенно преобразившихся в смертоносные и завороживающе прекрасные клинки духа.
Слова о «Белых облаках и серых псах» вызвали к жизни призрачного скакуна, готового подхватить Шэнь Яня и унести вдаль.
А притча о «Зеркальном цветке и отражении луны в воде» затянула всё вокруг туманной дымкой, обратив реальность в зыбкую марево-иллюзию.
А затем настала очередь дыхания смертельной опасности на Пире в Хунмэне.
Величественного суждения о героях за варением вина.
Изощрённого Собрания героев.
Опьянения на три года хмельным вином Ду Кана, сморившим Лю Лина.
И полным трагической скорби прощанием Бавана с Юй Цзи на берегу реки Уцзян…
Бесконечное веретено героических свершений и пролитых слез красавиц! Разве можно вместить всё великолепие Хуася в один-единственный день?
Предания древности донесли до нас память о великих людях и заклеймили позором предателей. В них — вся суть смены династий и бега времен. А потому сделать предания основой обучения было идеальным решением для продвижения цивилизации Хуася.
И ученики, и затаившие дыхание глазеющие горожане одновременно зажали рты руками.
Увиденное наводило лишь на одну мысль: Неординарный ритуал!
Сила наёмников по большей части произрастала именно из таких таинственных неординарных ритуалов. Но о существовании такого невероятного количества невиданных прежде ритуалов они слыхали лишь в легендах — поговаривали, будто на подобное способен разве что Великий мастер ритуалов, принц Боцы. Все прочие всю жизнь изучали и оттачивали от силы два-три ритуала, а многие воины и вовсе до самой смерти не получали шанса прикоснуться к подобному могуществу.
Ритуалы, записанные на древних пергаментах, были плодом трудов многих поколений. Их берегли пуще глаза, передавая лишь избранным ученикам, словно бесценные фолианты с тайными техниками.
А в этой школе их предлагали… десятками!
Знай Шэнь Янь, о чём они думают, он бы лишь развёл руками: это лишь малая песчинка в бескрайнем море наследия Хуася!
Впрочем, он и сам опешил. Неужели перед ним явилась неординарная сила, рождённая родовой границей потомков Яня и Хуана и подпитанная смыслом древних преданий?
Выходит, неординарное проявление требовало двух условий: наличия кровной границы Янь и Хуана и полного, глубокого понимания сути преданий. Постичь их было непросто, но Шэнь Яню, как исследователю истории, контекст и подтекст эпох были знакомы до мелочей.
Это лишь укрепило его в намерении составить свод преданий Хуася. Пожалуй, стоит назвать его «Полная энциклопедия таинственных преданий и ритуалов Хуася».
Сокровищница ритуалов, рождённая из тысяч исторических вех, от которой у любого сведёт судорогой зависть.
Она станет главным достоянием школы. Священным каноном для всех последователей путей Хуася.
Пока Шэнь Янь погружался в размышления, площадь и улицы вокруг взорвались оглушительным гулом.
Отряд наёмников «Тигр и Леопард» сжался в нервный комок.
«Опять… Опять началось!» — наёмники до хруста сжимали рукояти оружия, всерьёз опасаясь, что толпа нахлынет и снесёт ворота. Спасало лишь то, что у многих собравшихся здесь учились дети, и это удерживало людей от безрассудства.
А ученики из числа зрелых неординарных, прибывшие на повышение квалификации, с трудом сглатывали слюну.
Неужели и они… неужели и они смогут постичь эти редчайшие, окружённые тайной ритуалы?
Боги, да это же не просто школа, а настоящий рай и святыня для любого неординарного!
Восторг и ликование захлестнули площадь, затмевая собой даже алые краски вечернего заката.
Время занятий истекло, а Шэнь Янь никогда не задерживал учеников сверх меры. Окинув взглядом возбуждённую толпу, он подумал, что этот день они точно запомнят на всю жизнь.
Под неумолчный гул голосов он покинул помост.
У стены, скрестив руки на груди, стоял Чжао Куо. Он с едва уловимой иронией наблюдал за Шэнь Янем, и взгляд его казался невероятно глубоким и многозначительным.
Шэнь Янь смерил любителя поглазеть строгим взглядом: «Чего уставился? Будто никогда не видел ничего необычного».
Впрочем, Чжао Куо, несмотря на свои внушительные габариты, совсем не походил на дикаря. Разве не считалось, что дикари несут проклятие Бессмертных, лишившее их разума? Чем чище и концентрированнее в дикаре кровь Бессмертных, тем он сильнее и… глупее. Неужели дело в том, что в жилах Чжао Куо текла человеческая кровь?
Шэнь Янь так и не нашел ответа. Обойдя Чжао Куо, он направился к выходу, где столкнулся с Чжао Ланем. Тот смотрел на него так интенсивно, что едва не вывихнул глаза от частых морганий.
«Это точно благословение Неизвестного! — проносилось в голове Чжао Ланя. — Только благодаря Его покровительству Шэнь Янь обладает подобной мудростью! Он ведь самый близкий Его священнослужитель!»
Если бы Чжао Лань не сжал зубы, из его уст немедленно вырвался бы хвалебный гимн Неизвестному.
Шэнь Янь тем временем наклонился к нему и тихо шепнул:
— Слушай, а твой брат точно дикарь? Как по мне, он соображает слишком уж хорошо.
Чжао Лань от неожиданности ляпнул первое, что пришло в голову:
— Да в детстве брат умом не блистал! В Городе наёмников у него даже прозвище было громкое — Ханьдань, Дурачок.
Шэнь Янь едва не поперхнулся слюной.
Чжао Куо… Дурачок?!
Перед глазами мгновенно возник образ маленького, круглого и недотепистого Чжао Куо, отчего Шэнь Янь едва удержался от смешка.
— А потом, — продолжал Чжао Лань, — брат съездил в Дикий город, вернулся… и вдруг резко поумнел.
Шэнь Янь нахмурился. Неужели у дикарей бывает просветление?
Как бы то ни было, любой, кто примет Чжао Куо за дурака, поддавшись его суровой внешности, сам окажется законченным идиотом.
Шум в школе не утихал, а в Городе наёмников и вовсе разразилась буря — вести об увиденном разлетались со скоростью лесного пожара. Шэнь Янь же прошмыгнул в свои покои и запер дверь, намереваясь заняться «созданием книги».
Разумеется, «создание» было лишь громким словом. Он просто по памяти восстанавливал предания Хуася, перенося их на бумагу, чтобы выковать новый свод ритуалов для этого мира. На мгновение он почувствовал себя мастером, записывающим секретный фолиант с боевыми искусствами, и это будоражило кровь.
Один за другим на бумагу ложились чёткие, ровные иероглифы. Шэнь Янь начал с упрощенного письма.
Однако едва он закончил первую историю, как строки задрожали, поплыли и исказились, превращаясь в бессмысленный хаос, среди которого чётко проступило зловещее предостережение: * «Взиравший на Древние Дни обретёт лишь смерть»*.
Шэнь Янь тяжко вздохнул:
«И всё-таки не выходит. Письмена Древних Дней искажаются… Словно некий непреложный закон этого мира».
Его до сих пор удивляло, почему имена предков или название «Академия Хуася» поддавались записи, не подвергаясь искажению и не вбирая в себя осквернение. Прежде он полагал, что всё дело в Храме предков, создавшем защитный покров, но, похоже, тайна кроется куда глубже.
«В чём же секрет?»
Отложив испорченный лист — он сгодится как материал для Статуй Внешнего пути, — Шэнь Янь взялся за общую человеческую речь.
Если вести запись о секретах Древних Дней на других языках, получившийся документ всё равно превращался в Манускрипт Древних Дней — второго или третьего класса. К примеру, дневники Небесного толкователя из Города героев были написаны не письменами Древних Дней, но из-за своего содержания обрели колоссальную оскверняющую силу.
Чем ближе к настоящему времени, тем сильнее искажалась письменность. Шэнь Янь мог разобрать знаки Бессмертных и текст времен Небесного толкователя, но совершенно не понимал современные языки до того, как изучил их.
Словно некая неведомая сила целенаправленно разрывала нить истории, стирая саму память человечества через изменение письменности.
Глядя на выводимые знаки общей человеческой речи, Шэнь Янь погрузился в глубокое раздумье. По крайней мере, этот язык не вызывал аномалий и не привлекал потусторонних взоров.
* * *
Город чародеев Кенья
В уединённом уголке небольшого кабака сидел одинокий юноша. В руках он держал свежий номер газеты «Мир во всем мире».
Заведение было битком забито народом, однако столы вокруг юноши пустовали — посетители подсознательно огибали это место стороной, сами не понимая почему.
Пробегая глазами по строкам, юноша едва заметно улыбнулся:
«В глазах толпы он — жестокий демон, принесший в мир пламя войны, страдания и смерть бесчисленному множеству людей. Но в то же время он был лишь обездоленным изгоем, угнетаемым самой судьбой, чьим единственным способом выжить стало бунтарство. Покорность не обещала ему спасения, и надеяться он мог только на себя».
«Поэты утверждают, будто крушение Династии Вечности стало волей богов. Но едва ли сам он верил в это. Пожалуй, он смог бы сокрушить тот костнеющий в сословиях процветающий мир и без всякого божественного вмешательства».
«С помощью ритуалов он повел за собой отверженных. В безумии битв они вымётывали накопившуюся ярость, но сила ритуала не вечна. Кто знает, сколькие из них лишь прикрывались маской подвластных демону, чтобы совершить то, о чём прежде боялись даже помышлять? Ответ на это ведал лишь сам Авраам».
Юноша тихо шепнул:
— Умный человек…
А затем добавил в тишину:
— Что ж, в этом мире родился ещё один демон. Вскоре он поймёт, насколько ничтожны его силы перед лицом реальности. Человечество уже не способно спасти само себя.
Он перевернул страницу и вновь замер, созерцая газетную полосу:
— Неведомая, странная и таинственная сила, связывающая города воедино, вознамерилась влиять на все фракции… Как любопытно.