— Он герой! Для каждого из нас, для всей этой площади — герой!
В пылающем костре стоял отчаявшийся отец. Это был его последний порыв — защитить память сына, павшего на поле боя, и выплеснуть боль от краха веры. Прежде он свято верил Святому Престолу, и пусть церковники могли сломать его самого, очернить память погибшего воина он им не позволил.
Своим предсмертным криком старик пытался донести до каждого: даже если сам он грешен и заслужил быть сожженным заживо, его сын, отдавший жизнь в бою, неприкосновен!
Однако на этот хриплый вопль священник лишь холодно усмехнулся:
— Отступник... Пусть пламя омоет твою скверну!
А что до его сына — кому есть дело до покойника?
На площади воцарилась гробовая тишина. Смокли даже шепотки.
Это был город Цзивия — скромный, неприметный городок, входящий в союз против наступающей армии нежити. Но большинство собравшихся здесь людей проводили на передовую собственных сыновей, братьев и мужей.
Они гордились своими воинами. Со слезами на глазах, но с высоко поднятой головой прощались они с родными, ведь тех ждала великая честь.
Они выходили в магическую сеть лишь ради того, чтобы среди бесконечного потока идущих на смерть защитников разглядеть хоть одно знакомое лицо.
Разве это грех? В чём их вина?!
И пока Священный Престол, не приложивший ни малейших усилий для защиты земель от нежити, отсиживался в тылу, его слуги возвели на костёр отца погибшего героя. На глазах у всех они обвиняли, унижали и топили в грязи его имя.
Люди на площади сжимали кулаки до хруста в пальцах. Ведь почти каждый из них был таким же отцом или такой же матерью воина, ушедшего на фронт.
Как эти твари смеют так глумиться над ними?!
Воздух на площади будто загустел. Слышалось лишь тяжелое дыхание толпы, треск пожирающего дрова пламени да надменный голос священника, зачитывавшего с амвона вину за виной от имени Всевышнего.
Служитель церкви чеканил статьи священного кодекса с упоением пастуха, ведущего овец на убой. Он вкушал абсолютную власть над бессловесным стадом.
Но неожиданно его глумливый, самодовольный голос сорвался. В горле священника образовалась темная дыра — след от мгновенного удара кинжалом. Клинок выскочил из плоти так быстро, что алая кровь брызнула фонтаном, захлестывая сутану.
Площадь замерла в немом шоке.
А в следующий миг раздался визгливый, полный паники крик священнослужителей:
— Теневой охотник! Лазутчик Четвертого Пролога!
Кто-то... Кто-то из скрывающихся в толпе наёмников осмелился на глазах у всех зарезать жреца Святого Престола!
В тени между домами мелькнула и тут же растворилась силуэтная фигура в плаще.
На площади начался хаос. Церковники орали во весь голос:
— Схватить убийцу!
— Где стража Цзивии?! Проклятые болваны, чего вы застыли?!
Городские стражники наконец опомнились и гурьбой бросились прочь. Поддержание порядка входило в их прямые обязанности.
— Тупые скоты, вы бежите не туда! — надрывались церковники. — Убийца рванул в противоположную сторону!
Эти деревенские стражники оказались бестолковее домашнего скота. Впрочем, чего ещё ждать от глухой провинции?
Деревенские воины даже не замедлили шаг, лишь на бегу открикнулись:
— У него соучастники! Мы погнались за соучастниками!
Старик, корчившийся в огне, был отцом их павшего сослуживца. Завтра каждый из этих стражников мог сам отправиться на передовую, и никто из них не хотел, чтобы, пока они проливают кровь на фронте, их матерей и отцов заживо жгли на площадях сытые бездельники, да ещё и навешивали на них клеймо позора.
Священнослужители исходили бранью и проклятиями. Какие, к черту, соучастники, когда упущен главный убийца?! Отара недоумков!
Но их вопли потонули в нарастающем гуле беснующейся толпы.
В суматохе кто-то из убегающих горожан «случайно» налетел на костёр. Поленница развалилась, горящие головешки полетели во все стороны, а деревянный столб покосился и рухнул в грязь.
Чьи-то заботливые руки подхватили опаленного, покрытого волдырями старика Джека.
Служители Престола с диким изумлением наблюдали за происходящим. Кто-то дерзнул под шумок спасти назначенного церковью еретика!
Неслыханно! Это прямое сомнение в святости Престола, открытое богохульство!
Они визжали и сыпали проклятиями, но прямо из толпы чей-то клинок молча вонзился одному из них в сердце.
Алая кровь хлынула на камни мостовой.
Паника и неразбериха достигли предела. В возникшей толкотне невозможно было разобрать, откуда разит сталь.
И когда суматоха наконец улеглась, оставшиеся в живых церковники с ужасом осознали: из всей их пышной свиты уцелело лишь несколько побледневших от страха жрецов.
Они больше не смели выкрикивать обвинения.
Их зрачки расширились от дикого ужаса. Перед ними стояли не покорные овцы — каждый житель этой маленькой Цзивии в их глазах превратился в кровожадного демона.
Как бы они ни прятали клинки, как бы ни отводили взгляды, было очевидно: жители Цзивии подняли руку на слуг Господних.
Откуда в них эта дерзость?! Ведь Цзивия перед лицом Святого Престола — лишь ничтожная букашка!
— Богохульники!
— Еретики!
Оставшиеся жрецы бросились прочь, брызжа слюной и задыхаясь от страха.
Горожане Цзивии, слегка остыв, пришли в тихий ужас. В те минуты на них будто нашло безумие — непреодолимая сила заставила их встать на защиту старика и умыть святош кровью.
И хотя сами обыватели не хватались за ножи, они видели, как наёмники Цзивии разили церковников из толпы, и сознательно создавали давку, помогая убийцам скрыться.
Цзивия была городом маленьким, а влияние Святого Престола здесь — весьма ощутимым. Но горожане, сплотившись, перебили почти всю инквизиторскую свору.
И лишь теперь к ним пришло осознание содеянного. Престол был слишком могущественен. Раздавить Цзивию для него — всё равно что раздавить муравья.
Цзивия — не Кенья, не великий город чародеев, славящийся на весь мир, и за её спиной не стоят степные дикари, готовые превратить любую войну в мясорубку.
Им стало страшно.
Впрочем, выбора им не оставили.
Те немногие жрецы, что пытались сбежать из города, вскоре тоже легли в окровавленную грязь.
Следы расправы и улики были уничтожены с поразительной быстротой.
В этом убийстве оказался замешан весь город — от мала до велика.
Сработав чисто и слаженно, жители питали смутную надежду: быть может, в донесениях Престолу всё спишут на очередное нападение аномалии или вмешательство нечисти... Хотя, встречаясь взглядами, каждый из них знал правду.
Вот только горожане забыли, что в Цзивии жили не только сочувствующие старику Джеку, но и истинные, слепые фанатики. Для них родные дети и родители не значили ничего — лишь их Бог был единственным владыкой.
Над Цзивией начали сгущаться грозовые тучи.
* * *
Тем временем на первой линии обороны, в горах Альтерак, война затягивалась. Противник казался несокрушимым: юноша, несущий гибель всему живому, просто стоял на возвышении, а с костей павших воинов сокрушенного войска сходила плоть, и они вновь поднимались, непрерывно пополняя легионы нежити.
Это зрелище внушало леденящее душу отчаяние.
Если бы не Гайя и ведомые им сильнейшие мастера всех рас, эта костяная лавина уже захлестнула бы весь мир, не оставив после себя ничего.
Великая битва за выживание.
Никогда прежде угроза, исходящая от Авраама, не ощущалась так отчетливо.
Жизнь или смерть — все взоры обитателей континента были прикованы к этой тонкой линии фронта.
Опасность, заглянувшая в глаза каждому, заставила членов Альянса отбросить распри и сплотиться крепче прежнего.
Пока... пока одно потрясающее известие не отвлекло внимание общественности от передовой.
Святой Престол официально объявил Цзивию «городом богохульников», оскверненным гнездом греха.
И во имя высшей справедливости Престол вознамерился выжечь эту скверну.
Армия Святого Престола начала выдвигаться к стенам Цзивии.
* * *
Когда Шэнь Янь получил это известие, он не поверил своим ушам.
Он намеревался сначала разобраться с угрозой Авраама, а потому старался временно не провоцировать Святой Престол.
Но у судьбы свои законы: даже если ты не ищешь неприятностей, они сами придут к твоему порогу.
И теперь войска Престола уже стояли под стенами Цзивии.
Город Цзивия.
Правитель города, Вера Давиф, был сам не свой. Лицо его посветлело до мертвенной белизны. Пусть Цзивия и считалась захолустьем, её заложили его предки, камень за камнем возводившие эти стены. И надо же было такому случиться, что город погибнет именно в его правление!
Против Святого Престола у него не было ни единого шанса. Помощи ждать не от кого: среди его знакомых числились лишь правители таких же нищих городков, у которых не хватило бы духу даже поднять взор на знамёна церковной инквизиции.
— Погибнуть с клеймом «города греха»... Как я взгляну на предков?
Правитель судорожно вздохнул.
«Быть может... если я повешусь на городских воротах и возьму всю вину на себя, Престол сменит гнев на милость?»
Спустя час Вера Давиф уже стоял на крепостной стене и дрожащим голосом зачитывал список собственных «преступлений».
А внизу, за воротами, стояли в глубоком отчаянии жители города.
Их молодой правитель — хитрый, жадный, вечно попадающий в глупейшие истории, — в этот роковой час оказался не таким уж и мерзким. По крайней мере, он попытался взять на себя вину за преступление, которое совершил весь город.
Даже страх перед неизбежной гибелью на миг отступил.
Вот только искреннее, полное отчаяния покаяние Веры Давифа не тронуло сердца инквизиторов.
Для Святого Престола дело было не в гибели нескольких жрецов. Речь шла о вызове, брошенном их непререкаемому авторитету.
Если какая-то занюханная провинция смеет открыто резать их священнослужителей, то как чувствовать себя жрецам в других городах?!
Должно быть, слишком долгие годы мнимого милосердия заставили мир забыть, на чьей крови воздвигнут Престол.
Если бы во время Первого Крестового похода не скончался неожиданно Первый Папа, Филибус, все города на этом континенте давно лежали бы у ног Святого Престола.
Ответом на покаяние Веры Давифа стал трубивший над полями рог, призывающий к штурму.
Цзивию накрыла волна беспросветного отчаяния.
Ни у кого в этом мире не найдется ни смелости, ни сил, чтобы заступиться за крошечный городок. Им оставалось рассчитывать только на себя, хотя против такой армады их оборона выглядела смехотворно. Это была заведомо проигранная битва.
Святой Престол даже не дал им шанса сдаться.
Священный, праведный горн запел, призывая сокрушить зло.
Жителям Цзивии было обидно лишь за одно: история запомнит их как прислужников зла.
Белоснежная армия, подобно полному приливу, устремилась к стенам. Вера Давиф горько заломил руки. Вот и всё. Его детским мечтам о славе и подвигах пришел конец — он умирает не героем, а презираемым всеми богохульником.
Но, стоя на самой высокой башне, Вера среди оглушительного рёва священных горнов вдруг уловил какой-то посторонний шум.
Там, на самом краю горизонта, показалась кавалькада. Всадники мчались во весь опор, их знамёна накренились, строй смешался — видно было, что они спешили из последних сил.
Что это за знамя? Разве это не эмблема соседнего города Канна?
Правитель Канны был неотёсанным, грубым верзилой. На одном из дворянских раутов он по пьяни принял Веру за слугу и пристал к нему с сальными намеками — Вера тогда ещё не унаследовал титул. С тех пор отношения между городами оставляли желать лучшего.
Канна — такой же захолустный городок, как и Цзивия. Зачем они приперлись сюда в такой момент?!
И тут этот беспорядочный отряд еще издали заголосил так, что заложило уши:
— Братья из Цзивии! Держитесь! Мы пришли на выручку!
Вера Давиф застыл с открытым ртом.
Как эта кучка оборванцев орет так, будто за ними стоит тысячная армия?!
Они вообще разули глаза?! Они видят, сколько войск привел Престол?!
Да дело даже не в численности — против них сам Святой Престол! По правде говоря, эта карательная армия для Церкви — капля в море, но для маленьких городов она неминуемая смерть!
Вера сглотнул слюну. Если это не дурацкий розыгрыш, то у этого неотёсанного верзилы из Канны смелости больше, чем у всех правителей континента вместе взятых.
Но самое невероятное началось дальше. С других сторон, насколько хватало глаз, один за другим стали появляться новые отряды! Они мчались во весь дух, вздымая тучи пыли, под самыми разными знамёнами.
Зрачки Веры сузились от неизъяснимого изумления.
Это были знамёна соседних маленьких городов.
Если сам Вера считался трусом, то и правители окрестных городков были ему под стать — маленьким поселениям приходилось вилять и угодничать, чтобы просто выжить.
И сейчас эти трусливые соседи прилипли к стенам Цзивии, когда ту пришла ровнять с землей сама Церковь?!
Как такое возможно?!
Жители Цзивии на стенах тоже обомлели. С некоторыми из этих городов они еще вчера собачились за границы пастбищ!
И сегодня эти люди пришли сражаться за Цзивию — за город, объявленный обителью греха?! Против Святого Престола?!
Даже те, кого пришли спасать, не могли уложить это в голове.
* * *
В рядах наступающей армии Престола возникло замешательство.
Служители Святого Престола не ожидали ничего подобного. Собрать войска и раздавить эти городишки для них — дело двух дней. Но почему эти раздробленные, трусливые мыши вдруг сплотились?!
В этот момент всадники из первого отряда, вырвавшись вперед, закричали во весь голос:
— Город Цзивия — полноправный член Альянса! Он дал самых отважных воинов для защиты от орд Авраама! Они стояли насмерть и не отступили! Они — герои и павшие паладины!
— Их имя неприкосновенно!
— Пока их сыновья проливают кровь на передовой, Альянс бережет их матерей и отцов!
— Их имя неприкосновенно!
— Цзивия — город славы, город героев, сражавшихся против зла!
— Осквернять его имя — преступление!
— Такова воля Владыки Гайи и новый договор, скрепленный печатями трехсот пятнадцати городов Альянса!
— Захватчики, прочь от стен! Иначе армия из Великого каньона Замокде выдвинется сюда прямо сейчас!
— Владыка Гайя молвил: «Борьба с нежитью священна! Но если мы не в силах защитить своих союзников, не в силах уберечь отцов и матерей наших воинов — эта война теряет всякий смысл!»