В прошлой жизни Шэнь Яню не раз доводилось бродить по столичным барахолкам вроде Паньцзяюаня или базара у храма Конфуция. Но вот на рынок священных артефактов в этом мире он попал впервые, и любопытство разбирало не на шутку.
Протиснувшись сквозь толпу, он услышал зазывные крики торговца, расписывавшего, из каких забытых богами руин добыты его реликвии.
Шэнь Янь взглянул на товар и едва сдержал смешок.
Все «священные артефакты» на прилавке были густо вымазаны свежей грязью — её явно налепили только что, и древними руинами здесь даже не пахло. Подделка была сляпана на редкость халтурно.
Впрочем, кое-какой интерес лоток всё же представлял: всякого хлама здесь набралось с избытком, и многие вещицы Шэнь Янь видел впервые в жизни.
Вокруг стоял невообразимый гвалт. Кто-то язвительно бросил:
— Ваш отряд что, снова руины откопал?
Шэнь Янь подошёл просто поглазеть и ради забавы принялся перебирать разложенные вещи.
Внезапно взгляд его зацепился за невзрачный старинный браслет.
Украшение выглядело древним, цвет потемнел настолько, что первоначальный оттенок почти стёрся. Судя по всему, браслет долгое время пролежал глубоко под землёй, пропитавшись солями металлов: оксиды железа и марганца за долгие века въелись в камень, вызвав глубокую естественную патину.
Раньше фальсификаторы старины любили имитировать подобный эффект: вымачивали нефрит или янтарь в собачьей либо свиной крови годами, добиваясь иллюзии древности. Однако такую подделку легко было вывести на чистую воду: достаточно прокипятить в воде, и краска сойдёт, тогда как настоящая вековая патина въедается намертво.
Шэнь Янь с удивлением взял браслет в руки. Проведя пальцами по внутренней стороне, он нащупал едва различимое клеймо из трёх древних иероглифов: «Лянъюй-фан».
Мастерская «Лянъюй» вовсе не гремела на всю Поднебесную. Это была крошечная лавка, недолго просуществовавшая в эпоху ранней Тан на берегах реки Циньхуай.
Она обслуживала девиц из весёлых кварталов. Лишь благодаря расцвету тамошних чайных домиков и плавучих борделей эта мастерская оставила скромный след в истории, и до наших дней дошли некоторые её изделия.
Их вряд ли можно было назвать верхом изящества или благородства, тем более сравнить с редкостными дворцовыми подношениями, но с точки зрения культуры и истории ценность они представляли немалую.
Шэнь Янь любовался вещицей, поглаживая гладкую поверхность, и выпускать её из рук совершенно не хотелось.
Какая тонкая работа, какая печать ушедших веков! От этого просто захватывало дух.
За пределами толпы стоял Чжао Куо. Он не беспокоился, что Шэнь Яня надуют, ведь у парня не водилось ни гроша — даже на чёрствую лепёшку не наскреблось бы, не то что на священный артефакт.
И тут Чжао Куо увидел, как Шэнь Янь, сияя от счастья, протискивается наружу, бережно сжимая в ладонях комковатую грязную безделушку. Парень смотрел на него с горящими глазами и широкой улыбкой.
У Чжао Куо от этого взгляда даже сердце ёкнуло — предчувствие было не из лучших.
Следом за Шэнь Янем шёл сам торговец и несколько свирепых на вид наёмников. Завидев Чжао Куо, они заметно подобрались, с недоумением косясь на парня: неужели этот простофиля из отряда «Тигр и Леопард»? С какой стати бойцам «Тигра и Леопарда» быть такими лопухами на их базаре?
Шэнь Янь подошёл к командиру, не в силах скрыть восторга от случайной ценной находки.
Не успел он раскрыть рот, как Чжао Куо отрезал:
— Денег нет.
«Чему этот оборванец так радуется? У меня на шее сорок-пятьдесят голодных ртов».
Шэнь Янь, впрочем, прекрасно понимал положение отряда. Все скудные средства были рассчитаны на покупку зерна, тратить их на ерунду никто бы не позволил. Но оставался другой выход.
Шэнь Янь понизил голос:
— У тебя ведь есть несколько поделок.
«Не хранить же их как семейную реликвию, самое время пустить на обмен».
На рынке древностей и священных артефактов испокон веков царили такие порядки: всё решали намётанный глаз и опыт, а удачная находка за бесценок считалась законной добычей знатока.
Если бы не Шэнь Янь, этот янтарный браслет так и сгинул бы в безвестности. Скорее всего, его выкинули бы как фальшивку, за которую и куска лепёшки не выручишь.
«Ишь чего удумал, — про себя возмутился Чжао Куо. — На мои сокровища позарился».
— Ты не смотри, что браслет невзрачный, — продолжал убеждать Шэнь Янь. — Это подлинная историческая вещь.
Чжао Куо окинул его взглядом, и в глазах командира что-то мелькнуло:
— Сколько они заломили?
Шэнь Янь назвал цену.
Чжао Куо нахмурился и смерил торговца тяжёлым взглядом: беднягу явно приняли за дойную корову.
Продавец виновато замялся.
На артефакты сомнительной подлинности твёрдой цены не существовало: вещь могла стоить баснословных денег, а могла не стоить и ломаного гроша. Цену всегда назначали, глядя на покупателя.
Чжао Куо помолчал, о чём-то раздумывая, и наконец спросил:
— Ты уверен, что у этой вещицы есть своя история?
Ему давно хотелось кое-что проверить, и браслет, выбранный Шэнь Янем на барахолке, подходил для этого как нельзя лучше.
Шэнь Янь кивнул:
— Потом расскажу. Про певичку с берегов реки Циньхуай…
Он и сам не ожидал, что Чжао Куо так легко согласится. Он готовился долго уговаривать и пускать в ход всё своё красноречие.
Взвалив на плечи мешки с зерном и дикими травами, они направились обратно.
Подойдя к грузовику, Чжао Куо со скорбным лицом достал из кузова шкатулку.
Торговец оторопел.
Натуральный обмен здесь был делом обычным, но почему командир готов выменять драгоценность на какой-то неказистый браслет? Глаза торговца забегали, как у хорька.
Чжао Куо невозмутимо произнёс:
— В этой шкатулке… нефритовая чаша «Душаньское нефритовое море», одно из девяти великих священных сокровищ государства.
Шэнь Янь, крутивший в руках браслет, едва не прыснул со смеху.
«Надо же, этот грубиян тоже умеет вешать лапшу на уши».
Чжао Куо и правда с трудом расставался со своей безделушкой, судорожно вцепившись в неё пальцами.
Когда сделка наконец состоялась, командир посмотрел на Шэнь Яня с явной неприязнью.
Он уже успел осознать: подобранный им слуга — точнее, мелкий подручный — оказался непомерно расточительным. Сердце обливалось кровью за каждую потраченную кроху.
Шэнь Янь тоже подметил: при всей своей грубости и казарменных замашках Чжао Куо был форменным скрягой.
«И чего жалеть? — думал Шэнь Янь, забираясь в кузов. — Мы же в чистом плюсе! А обмен совершён, назад дороги нет».
Надвигались сумерки. Торговцы тканями уже сворачивали лотки.
Когда припасы были погружены, машина тронулась.
Шэнь Янь прислонился к оконной раме и прикрыл глаза. Сказывалась и жара, и долгие блуждания по рынку — накатила тяжёлая усталость.
Мысли затуманились, и он провалился в полудрёму.
В зыбком мареве сна перед ним предстали берега реки Циньхуай. Взору открылись бесчисленные расписные ладьи, огни которых превращали ночь в сияющий день.
Великолепие и блеск процветающей эпохи… Но за этой показной роскошью мало кто замечал замёрзшие трупы, плывущие по воде.
Жила на свете бедная семья. Не в силах свести концы с концами, родители продали дочь на одну из увеселительных лодок.
Девочка была совсем юной, и с вольной жизнью ей пришлось распрощаться навсегда.
С малых лет под надзором опытных певиц она училась играть на пипе, касаясь струн тонкими пальцами и постигая ремесло услаждения чужого слуха.
«В тринадцать лет я пипу в совершенстве знала, и в первой труппе при дворе моё звучало имя…»
Девушку звали Ли Саньнян. Она полагала, что так безрадостно и пройдёт вся её жизнь.
Однако девичье сердце жаждало любви. В пору ранней юности она повстречала благородного книжника в белоснежных одеждах.
При луне и среди цветов они клялись друг другу в вечной верности, и залогом любви стал янтарный браслет.
Но когда учёный муж вернулся много лет спустя, Ли Саньнян уже сполна испила чашу мирских невзгод. Былая красота увяла, лицо подёрнулось печатью прожитых лет, а вместо юношеского очарования осталась лишь горечь. Книжник же взял в жёны девушку из знатного рода и больше ни разу не переступил порог дома певицы.
В конце концов Ли Саньнян, прижав к груди пипу и сжимая в ладони браслет, бросилась в речные волны, умерев от невыносимой тоски.
Её судьба стала отражением жизней многих певичек с берегов Циньхуай: сколько бы они ни противились, рок всегда оказывался сильнее.
В своём видении Шэнь Янь стоял на носу корабля и сквозь толщу тёмной речной воды смотрел на покоящуюся на дне женщину, а та глядела в ответ.
Внезапный толчок грузовика выдернул Шэнь Яня из оцепенения.
Машина затормозила у складского помещения, служившего отряду пристанищем.
Когда они выгрузились, тётушка Дун как раз раздавала бойцам сухие пшеничные лепёшки.
Шэнь Янь жалобно воззрился на Чжао Куо.
«Что это с ним? — подумал командир. — С глазом что-то?»
Шэнь Янь едва заметно дёрнул щекой:
— Мне кажется, сегодня мы могли бы снова сварить лапшу. Вчера ведь всем досталось всего по глотку.
Чжао Куо усмехнулся: у этого пройдохи в голове крутилось восемь сотен уловок. Сам хочет набить брюхо, а поводов напридумывал с три короба.
Впрочем, командир рассудил здраво: раз уж они собрались торговать лапшой, людям нужно понимать, что за товар они предлагают, да и расход муки на порцию стоило просчитать заранее, чтобы выставить цену. К тому же сегодня после продажи ткани на муку они не поскупились.
Он коротко кивнул.
Накормить лапшой сорок-пятьдесят человек Шэнь Янь в одиночку не мог, поэтому на помощь пришли тётушка Дун и ещё несколько женщин.
Силы в их руках хватало: куски теста с глухим стуком шлёпались о деревянную доску.
Именно так, только при усердном вымешивании лапша получалась по-настоящему упругой.
— Добавьте ещё немного воды, вот так будет в самый раз, — руководил Шэнь Янь.
Сегодня он готовил лапшу «Янчунь».
В глубоких мисках лежали белые упругие завитки лапши, поверх зеленели сочные листья диких трав, а в прозрачном горячем бульоне плавали аппетитные капли свиного жира. Жира было совсем немного, но на поверхности он блестел удивительно красиво.
Шэнь Янь даже аккуратно расправил стебли зелени в каждой чашке.
Блюдо выглядело на загляденье.
Чжао Куо тем временем обсуждал с наёмниками затею с продажей лапши.
Когда бойцы взяли в руки горячие, исходящие паром миски и сделали первые глотки, они обрели уверенность: это дело и впрямь может выгореть.
Лапша была необыкновенно вкусной, а муки на неё уходило ничуть не больше, чем на сухие лепёшки. По крайней мере, потеснить торговцев чёрствым хлебом им точно под силу.
Время ужина всегда было самым весёлым, склад гудел от оживлённых голосов.
Малыш Хуан-цзай побежал за добавкой бульона.
Отвар напитался ароматом еды, а поскольку чистой питьевой воды людям постоянно не хватало, в такую жару кружка горячего прозрачного супа пришлась как нельзя кстати — тепло разливалось по всему телу.
Хуан-цзай шагал, поглаживая раздувшийся животик, в котором весело булькала жидкость, и сиял от сытого счастья.
Шэнь Яню нравилась эта простая атмосфера. Примостившись в уголке с большой чашкой, он не спеша ел, чувствуя непривычный покой.
Вот бы только жизнь стала чуточку сытнее, а то жевать эти жёсткие лепёшки, которые от пола отскакивают, сил больше не было.
Пока вокруг шумно спорили о торговле лапшой, Шэнь Янь достал из-за пазухи янтарный браслет и принялся рассматривать его в лунном свете.
«Неужели то видение в кузове — история прежней владелицы браслета?»
Он невольно вздохнул и прошептал:
— Эх, Ли Саньнян… так смолкла твоя пипа на берегах Циньхуай. Горькая тебе выпала доля.
Едва прозвучали эти слова, как его тень на земле пошла зыбкой рябью, словно вода от брошенного камня.