Как бы ты ни уходил с головой в работу, стараясь держаться подальше от сельской суеты, глухие сплетни всё равно пробивались сквозь этот заслон.
К тому же старуха Ли Ши отродясь не сидела зажмурившись. Когда в дом один за другим начали заглядывать соседские ребятишки, она сразу смекнула: вокруг деется что-то неладное.
Старуха Ли всю жизнь прожила с гордо поднятой головой. Прежде, пусть семья и перебивалась с хлеба на воду, так ведь и вся округа кругом голодала. Она чтила свой авторитет, а уж после того как Чэни урвали небывалую славу и разбогатели, слушать завистливые вздохи и ядовитые шпильки односельчан ей было невтерпёж — ярость так и закипала в груди.
Напрямую никто ничего не высказывал, зато желчных намеков и едких подначек набрался целый короб. И каленым словом ужалят, и похвалят так, что во рту останется лишь горчинка.
Старуха Ли и без того день-деньской переваривала в себе эту досаду, а когда Чэнь Чэнь сам завел разговор о найме помощников, плотину прорвало. Она ухватилась за случай выплеснуть всё, что накипело.
Чэнь Чэнь только и смог, что горько ухмыльнуться.
Соседскую зависть он прекрасно понимал. Столетиями все вместе прозябали в нужде, и вдруг Чэни взлетели вверх, оставив остальных далеко за спиной. Разве у кого-то не заскребут на душе кошки от такой несправедливости?
К подобному повороту Чэнь Чэнь готовился заранее. Когда он убеждал домашних скупать у односельчан урожай перца по уездным ценам, он отчасти стремился сгладить именно это напряжение.
Дав старухе Ли немного выпустить пар, дед Чэнь Сяну негромко её осадил:
— Уймись. На душе у народа мутно, вот и чешут языками. Экая невидаль.
— С какой бы стати мне униматься?! — хмыкнула бабка. — Мы деньги своим умом да горбом заработали, а нам теперь и похвастаться зась?
— Не накликай беду, — отрезал Чэнь Сяну. — Кабы соседи в одночасье озолотились, а ты продолжала лебеду жевать, небось сама бы от зависти позеленела?
Старуха открыла было рот, чтобы возразить, но так и застыла, не найдя подходящих слов.
Остудив пыл супруги, Чэнь Сяну повернулся к внуку:
— Сяо Чэн, дело мыслишь. Задумка и впрямь стоящая.
Сделав вид, будто не заметил небольшой стычки стариков, Чэнь Чэнь спокойно продолжил:
— Мой план таков: сбор перца, промывку и рубку отдаем наемным рабочим. А вот добавление рисового вина, вымешивание и раскладку по кувшинам сохраним за собой. Да и сушить стручки — нанизывать их на бечеву — тоже поручим деревенским.
— Какое ещё «поручим»? — вскинулась старуха Ли. — Будут они перец крошить — сразу вынюхают, что туда идет рисовая брага!
Перед тем как смешивать ингредиенты, брагу требовалось вскипятить. Хмельной пар, конечно, не мясной дух, но вблизи бьет в нос немилосердно. У них ведь в забродивший перец никакой волшебной травки не клалось, весь фальшивый «секретный рецепт» держался на этой самой браге. Снюхают мужики хмель — и прощай тайна!
Старуха Ли стояла насмерть: ни в какую!
— Да пусть хоть прознают про брагу, ничего страшного, — попробовал успокоить её Чэнь Чэнь. — Всё равно такой забродивший перец, как у нас, со стороны повторить не под силу.
Бабка уставилась на него с таким видом, будто перед ней стоял несмышленый ребенок.
— Сяо Чэн, милый мой, экий ты наивный! — покачала она головой с горьким вздохом. — Не недооценивай деревенских! Носы у них посрамят любых ищеек. К тому же чаны с перцем на виду стоят. Кабы прознают про брагу, пару раз переведут добро — и точь-в-точь срисуют весь соус!
Чэнь Чэнь лишь вздохнул про себя.
Ему было неловко признаться старухе, что Мастер Чжао из городского ресторана после первого же клевка ложкой не просто разложил соус по составу, но и в точности раскусил весь технологический цикл.
Поразмыслив, он решил держать язык за зубами.
Скажи он хоть слово про мастера Чжао — пришлось бы объяснять, какую «тайную специю» он наплел тому при встрече. Зачем самому накликать головную боль?
— Да вряд ли они... — пробормотал Чэнь Чэнь.
— Ещё как додумаются! — отрезала старуха Ли, с досадой смотря на внука. Вырос-то он башковитым да хватким, а вот житейской зубастости и знания людской гнильцы ему явно недоставало. — В общем, к рубке перца посторонних не подпустим. И думать не смей!
Чэнь Чэнь перевел умоляющий взгляд на деда, рассчитывая на поддержку, но Чэнь Сяну только покачал головой:
— Бабка дело говорит. Сбор, промывка, чеснок — пусть сельские возятся. А к остальному никого не подпускать, сами сработаем.
Поняв, что старики встали единым фронтом, Чэнь Чэню оставалось только уступить.
Согласился, само собой — иначе запутался бы в собственных объяснениях.
Беспомощный вид внука, похоже, напомнил старикам, что парню едва стукнуло двадцать. При всей своей сметливости в мирских вопросах он оставался чистосердечным. Опасаясь, как бы деревенские хитрецы не подставили парня, дед с бабкой решительно забрали найм под свое крыло, велев Чэнь Чэню вообще не вмешиваться.
Чэнь Чэнь лишь покорно вздохнул, но в душе обрадовался: лишняя гора с плеч.
Старики прожили в деревне всю жизнь и знали каждого насквозь. Кого звать на работу, а кого гнать в шею — у них в голове давно сложилась верная мерка. Они справятся куда лучше него.
Рассудив так, Чэнь Чэнь умыл руки и со спокойной душой переключился на другие дела.
Дед с бабкой, съевшие собаку на общении с сельскими, сработали молниеносно. Список наемников был готов в два счета: сплошь люди работящие, сноровистые, а главное — не имеющие привычки плести сплетни да распускать язык.
Молодежь дома крутилась как белка в колесе, поэтому дед с бабкой сами отправились созывать наемников по дворам.
Называлось это «попросить помощи», да только хозяева, едва пронюхав, с чем пришли старики Чэнь, чуть не кланялись им в ноги. Рассыпались в льстивых речах, а бедняки, у которых в доме не водилось гроша даже на кусочек сахара ребятишкам, и вовсе не знали, куда присадить гостей. Они беспрестанно кланялись, били себя в грудь и клялись пахать на совесть. Все надеялись заработать хоть какую монету, чтобы заткнуть дыры в хозяйстве — расплывались в улыбках так, что лица цвели!
Отобранные работники наперебой со счастливыми лицами соглашались выходить со двора, а сами дед с бабкой чувствовали, как греет душу небывалый почет.
Словом, обе стороны расстались довольные друг другом.
В этот раз старики Чэнь трезвонить на всю округу не стали. Да и избранные работники помалкивали — не из скрытности, а из чистого расчета: пронюхает деревня, набежит орава, Чэни наберут ещё лишних ртов, а значит, и работы, и денег каждому достанется меньше. Дурных нет — болтать на каждом перекрестке!
Деревня пока пребывала в неведении, а вот в самой семье Чэнь, едва прознали про затею с наймом, от удивления рты раскрыли.
Нанимать чужих людей на работу?!
Это что же за баринские замашки?!
Кто-то из молодых ляпнул сию глупость вслух и тут же схлопотал от деда Чэнь Сяну тяжеловесный подзатыльник.
— Какие ещё бары?! Тебе что, мозги осёл оттоптал?!
Чэнь Сяну прекрасно знал натуру своей ошалевшей от успеха родни, а потому грозно сдвинул брови и строго-настрого запретил визжать на каждом углу. А уж за антисоветчину да крамолу и вовсе пообещал выгнать из семьи без права возврата!
Старуха Ли подлила масла в огонь, всыпав внукам ушат холодной брани, так что у тех разом поджилки затряслись — вякнуть дурное слово отныне никто не смел.
А что поделать? В гневе старики выглядели... ох как люто!
На следующее утро нанятые работники дружно явились со дворов.
Народу собралось не так чтобы орда — ровно тридцать душ, и мужики, и бабы. От одних дворов позвали троих-четверых, от других — всего одного. Большинство, конечно, носили фамилию Чэнь, но хватало и чужаков. Никаких поблажек роду — дед смотрел исключительно на сноровку да совесть самого человека.
Всех тридцати человек распределили строго по уговорённому: одних отправили на грядки рвать стручки, других — на промывку, третьих — шелушить чеснок, четвёртых — нанизывать перец на бечеву под солнце.
Вся работа делилась на эти четыре заботы.
Дела простые, для крестьянского люда привычные.
Заступали на смену в восемь утра, шабашили в шесть вечера. Кормежки не полагалось — на обед расход по домам, на передышку отводилось полтора часа. Оплата — ровно один юань в день, полный расчет по завершении всей работы.
Настоящим казенным рабочим уезда такой заработок, может, и показался бы смешным, но для деревни это было заветное лакомое место. Объяви Чэни открытый найм — сельчане за право взяться за мотыгу и нож дракой бы сошлись!
Никуда не денешься: в те времена сельский люд в массе своей не ведал грамоты, в город на заводы таких не принимали, а податься на шабашку в дальние края не хватало ни связей, ни смелости. Оставалось ковырять землю да гнуть спину. После того как землю раздали по дворам, досыта наесться ещё кое-как удавалось, а вот разжиться звонкой монетой, чтобы держать в кулаке живой юань — эка невидаль, задача неимоверная!
А тут Чэни зовут на подработку, да ещё на привычное крестьянское дело — как тут не грызться за каждый день работы?!
В день призыва деревенские ничего не унюхали, но едва на следующее утро эти тридцать счастливчиков потянулись на двор Чэней, догадки и расспросы степным палом промчались по каждому закоулку Пинба. Не успело солнце подняться к зениту, как вся округа гудела как улей!
Село пришло в неописуемое волнение. Кое-кто из мужиков без обиняков прибежал к Чэням — спросить, не потребуются ли ещё рабочие руки на сбор стручков.
Ответ, разумеется, был один: набор закрыт.
Чэни вежливо откланялись, обронили пару отговорок и выпроводили гостей за ворота.
Обычных соседей выставить было нехитро, да только с родовитыми однофамильцами вышло сложнее. У тех на душе кошки скребли: мы же, чай, одной фамилии! С какого перепугу Чэни пригрели чужаков, обойдя собственных сородичей?!
Они и так захлебывались завистью, глядя, как разрастается богатство Чэней, а тут родня их ни в грош не поставила. Это стало той самой трещиной, куда тучей слетелись мухи. Завистники разразились ядовитыми подколами, а уж самые вспыльчивые и вовсе начали сопеть, не скрывая лютой злобы на лице.
Но Чэней на пшик не возьмешь! Молодежь, понятно, против старейшин рода лезть робела, зато старуха Ли выскочила перед яростной оравой просителей и с ходу выдала ушат брани:
— Вы что, сопляки, в глаза долбитесь?! Не видите, сколько сородичей с нашей фамилией у нас во дворе пашет?!
— Так вы ж и с чужими фамилиями людей пристроили! — закричали из толпы.
— А эти «чужие» пашут один за двоих! Ты так сможешь, а?! — рявкнула бабка.
— А почему не смогу?! — уперся мужик. — Мы, мужики от земли, силой не обижены! Что они сработают, то и мы сможем! Кабы захотела чужакам благодеяние оказать — так прямо и скажи, нечего тут отговорки лепить!
— «Сможешь», как же! — с живописной язвой откликнулась старуха Ли. — Придешь на межу, засядешь табак курить, пока соседей на поболтать не найдешь! Солнце к закату — вырвешь три былины и катишься до хаты с мотыгой на плече! Да твоя ладонь шире, чем прополотая тобою полоса! Пятьдесят лет бок о бок прожили, кто кого тут не знает? За дураков нас не держи!
Застыженный мужик аж побурел от злости:
— Да как у тебя язык-то поворачивается так ядовито лаяться?!
— Да где уж мне до твоего ядовитого жала! — отрезала бабка.