Последние дни в деревне Пинба только и говорили что о семье Чэнь.
Чэни разбогатели: Чэнь Чэнь зашиб кучу денег и накупил всякого добра. Масло, сахар, белая мука, отрезы ткани — всего набрал с избытком. Поглядеть только на ребятишек Чэней: у каждого карманы набиты леденцами! Деревенская малышня, глядя на них, обливалась слюнями, а приходя домой, закатывала родителям истерики, выпрашивая сладкое.
Взрослые, изведённые вечным нытьём, в сердцах отчитывали детвору: «Ишь чего захотел — сахару ему! Я вот тоже сандалии хочу, и что с того?!»
А посмотреть на ноги Чэнь Сяна и старухи Ли — на них ведь красовались новенькие сандалии прямо из универмага, по семь юаней за пару! Старики словно боялись, что кто-то ненароком не заметит их обновки, и языками за эти дни намололи предостаточно. Особенно Ли Ши: та и вовсе ходила гоголем, едва земли под ногами касаясь.
— По семь юаней пара! Сяо Чэн прямо настоял, чтоб мы взяли. Я ему толкую: на кой ляд нам со стариком такая дорогая обувка, только добро переводить! А он ни в какую — мол, в универмаге куплено, обратно не сдать, так что носите, в такую-то жару ногам легче будет! — Ли Ши так и светилась от радости, расхаживая перед своими деревенскими товарками.
Слушательницы от зависти едва не лопались. Такие ладные сандалии только городские носят, кому ж не охота!
— Так это ж оттого, что Сяо Чэн у вас почтительный, — льстили ей соседки.
Старуха Ли только расплывалась в довольной улыбке:
— Тут уж, сестрицы, и спорить не стану, парень он и впрямь заботливый. Раньше, бывало, со школы вернётся и сразу за работу принимается, всё переживал, как бы дед с отцом да дядья с тётками не переломились. А на днях купил кусок свинины, потушил в красном соусе и нас со стариком позвал. Поели, так он мне даже посуду помыть не дал! Сказал, мол, наработалась за жизнь, ступай отдыхай, а сам на кухне всё до блеска начистил…
У пожилых матрон и молодух скулы сводило от зависти. Где это видано, чтоб двадцатилетний здоровый парень лез на кухню тарелками звенеть? Испокон веков это бабья забота! Да и чтобы старухе велели отдыхать… Хорошо, если сверх обычного горбатиться не заставят!
— Я с малых лет видела: толковый растёт мальчишка. Единственный во всей деревне в старшую школу пробился! Кто прилежно учится, тот и к родне с душой относится.
— И то правда! На старости лет, сестрица, горя знать не будешь, в холе да неге проживёшь.
Ли Ши млела от удовольствия:
— Ой, да ваши бы слова да богу в уши!
Она вроде бы и не набивалась хвастаться нарочно, но деревенские сами липли с расспросами — грех было не утереть им нос. Впрочем, меру старуха знала твёрдо: о чём положено — выкладывала без утайки, а о чём не след — молчала как рыба. Даже если кто выспрашивал лишнее, она лишь отшучивалась да ловко переводила разговор. За пару дней вся округа знала о делах семьи Чэнь ровно столько, сколько требовалось, и сплетни за чаем не утихали ни на миг.
Дошло до того, что стоило Чэнь Чэню выйти за водой, как по дороге каждый норовил завести с ним беседу. Нашлись даже сердобольные тётушки, пожелавшие сосватать парню невест. Он от подобных затей держался подальше и без крайней нужды за калитку носа не высовывал. Он лишь прикидывал в уме: вот разберутся с текущей суматохой, и надо снова браться за перец. Сам ведь раструбил повсюду о своих планах — если дело прогорит, позора вовек не обернёшься.
Пока деревня гудела пересудами, в самом доме Чэней работа кипела не переставая. За день до того, как Лю Дунсюэ должна была войти в семью, поднялись все от мала до велика: выметали углы, вырезали и клеили парные иероглифы «двойное счастье», готовили припасы, перетряхивали постели — хлопот хватало с избытком.
По обычаю деревни Пинба жениху полагалось забирать невесту из её дома спозаранку. Едва забрезжил рассвет, Чэни уже были на ногах: кололи птицу, потрошили рыбу, собирали с огорода зелень, мыли овощи, крутили жернова для тофу и разводили огонь в печах.
Кур взяли своих. Трёх птиц из хозяйства Чэнь Цзянье на всю ораву не хватало, поэтому ещё нескольких прикупили у Чэнь Цзяньдана и Чэнь Цзяньцзюня. Братья поначалу отказывались брать деньги, но раз уж семьи разделились — дружба дружбой, а табачок врозь.
Рыбу наловили пару дней назад в речке за горой; держали в тазах с водой, чтобы оставалась живой, и чистили прямо перед готовкой — иначе на жаре быстро испортится. Зелень — картошку, редьку, вигну, стручковую фасоль, огурцы да перцы — набрали со своих же грядок.
В семье насчитывалось больше двадцати душ, и ни стар ни млад без дела не сидели — каждому нашлась работа. В конце концов, за печным огнём тоже кто-то должен следить, а для деревенской детворы это первое дело.
Поскольку брак был повторным, пышного пира не затевали, да и ехать за невестой с барабанами, гонгами и толпой сватов не полагалось. Чэнь Цзянье облачился в новёхонькую одежду и кожаные сандалии, купленные сыном, и вместе со старшим братом Чэнь Цзяньданом да племянниками Чэнь Цзинем и Чэнь Мином отправился в Лицзягоу.
Деревенских на угощение не звали, но сельская жизнь на виду: последние дни только о Чэнях и толковали, так что о свадьбе Цзянье знали все вокруг. Едва четверо рослых крепких мужчин показались в переулке, как зеваки тут же высыпали поглазеть. Наряд Чэнь Цзянье приковывал к себе все взгляды.
— Гляньте-ка, Цзянье сегодня весь с иголочки!
— Ещё бы! Мужик женится, да и сынок деньгами ворочает — как тут в новом не щегольнуть?
— И то правда, до чего ж статный вид!
— Человек от счастья прямо светится!
Говорить-то говорили, но про себя многие ворчали: на первую-то свадьбу не всякому перепадает новая одежда, чаще донашивают отцовское да дедовское, лишь бы целое было да без заплат, а тут на второй брак разоделся как барин! Да и сандалии точь-в-точь как у Сяна со старухой Ли — дорогущие, спасу нет. Те, кто разбирался в ценах, уже шептались в толпе, будто одна рубаха со штанами потянули юаней на тридцать четыре. Слушатели только ахали: неужто такие деньжищи отвалили?!
Деньги и впрямь были немалые. Чэнь Чэнь с Чэнь Бэем тоже нарядились во всё новое: вещи куплены, чтоб их носить, а тут такой праздник в доме — самое время обновить.
Вскоре подоспели родичи: семья двоюродного деда и вышедшая замуж в соседнюю деревню тётка Чэнь Цзяньлань. Увидев Чэнь Чэня и Чэнь Бэя в обновках, они тоже принялись с удивлением расспрашивать. Взрослые, поцокав языками, сдержались — если и завидовали, то молча, про себя.
С детьми дело обстояло иначе.
Даже Чэнь Хуайцин с братьями смотрели на обновы во все глаза, и на их мордашках читалось предельно ясно: «Я тоже такое хочу!»
Красота-то какая! В деревне отродясь никто так ладно не одевался. Говорили, будто всё купил Сяо Чэн — видать, подглядел в городе, как люди ходят, и себе перенял.
Маленький внук Чэнь Цзяньлань, завидев чужие наряды, дёрнул мать за подол и захныкал, требуя себе такую же одёжку. Сноха, Му Чуньпин, принялась ласково его уговаривать, но дитя было несмышлёным: упёрся на своём и давай орать пуще прежнего. Чэнь Цзяньлань, помогавшая заворачивать тофу, не выдержала шума, вспылила и пару раз шлёпнула мальца по мягкому месту. Тот зашёлся оглушительным, истошным рёвом.
На крик приковыляла старуха Ли. Зыркнув сердито на дочь, она взяла правнука за ручонку и увела в дом — утешать конфетами.
Чэнь Цзяньлань с досадой бросила ей вдогонку:
— С пелёнок форменный бесёнок растёт! Будешь потакать — вовсе с катушек слетит.
Му Чуньпин стояла рядом ни жива ни мертва, не смея подать голос.
Фэн Чжаоди поспешила разрядить обстановку:
— Да мал ещё Сяо Фэй, ума не нажил, вот и капризничает. Подрастёт чуток, отдадите в школу к учителям — там живо к порядку приучат.
Чэнь Цзяньлань, подумав, согласилась:
— Учить надо, это верно. Выбьется в люди, как Сяо Чэн, — и жизнь по-другому пойдёт.
Фэн Чжаоди горячо закивала:
— Вот-вот! Я теперь со своего шалопая Хуайцэ глаз не спускаю, каждый день за книжки усаживаю.