На третий день после возвращения Ду Синвэя, когда тот уже вовсю собирался в дорогу, в деревне началось движение. Деревенский староста, парторг и члены местного комитета в сопровождении милиционеров отправились подворно — переписывать жителей.
Вот оно — то самое оформление удостоверений личности, о котором Чэнь Чэнь печётся уже не один месяц.
Жители Пинба о предстоящем учёте знать не знали, поэтому, когда комиссия заявилась прямо на порог, народ откровенно растерялся.
— Удостоверение личности?
— А на кой оно сдалось-то?
— Говорят, с ним потом без всяких писем-представлений ездить можно. Хоть на автобус садись, хоть в больницу иди, хоть в гостинице селись!
— Да ну? Неужто и впрямь так удобно?
— Сам товарищ милиционер сказывал, станет он брехать, что ли!
— И чего спрашивать-то будут?
Пинба прогудела как улей: только и разговоров было, что об этих новых бумажках с фотографией.
Чэнь Чэнь тем временем разузнал подробности. Правительство провинции Фэншэн несколько месяцев согласовывало детали и в итоге поручило дело сразу нескольким ведомствам, действовавшим в тесной связке. Главная же нагрузка по сбору сведений легла на милицию.
Поэтому милиционеры уезда Юнсин поднялись по тревоге почти в полном составе и отправились в рейды по деревням — сверять домовые книги, переписывать семьи и заполнять бланки учёта. Заодно предписали внести всех не зарегистрированных ранее младенцев: без прописки ребёнок рисковал остаться «невидимкой», а значит, и удостоверения в будущем не получил бы.
Словом, грандиозная затея по масштабам ничуть не уступала полноценной всеобщей переписи населения.
Процессом заправлял деревенский актив, намеревавшийся за пару-тройку дней охватить каждый двор без исключения.
В последние годы контроль за рождаемостью стал особенно жёстким. За «лишних» детей полагались солидные штрафы, и те, у кого в карманах свистел ветер, но душу грела мечта о куче ребятишек, пускались во все тяжкие, соревнуясь с властями в изобретательности. Детей рожали тайком и годами не прописывали. И вот теперь, стоит только наступить этапу сбора анкет, как все шито-крыто выплывет наружу.
Чиновники поступили хитро. Казалось бы, удостоверение личности выдаётся только взрослым, и младенцы тут ни при чём — до их совершеннолетия ещё лет пятнадцать. Однако кампания по ограничению рождаемости, несмотря на весь свой размах, буксовала: народ обходил запреты, рожая сверх нормы и пряча малышей так умело, что ведомства о них даже не догадывались. Вот руководство и решило отмахнуть одним махом: объединить сбор данных для документов, прописку и контроль рождаемости. Решили вытащить всех неучтённых детей на свет божий и навести полный порядок в демографических списках.
Если разобраться, никакой вкусовщины или произвола тут не было: документ без записи в домовой книге не оформишь, «невидимкам» удостоверения не выдают.
В Пинба с этим дело обстояло относительно спокойно — набралось всего три семьи, родивших сверх нормы и не поставивших малышей на учёт. В соседних же деревнях таких дворов набегало по десятку-другому, и люди всеми правдами и неправдами увиливали от наказания. Хорошо, если обходилось без злобы, а бывало, затаившие обиду соседи бежали с доносами в комитет по планированию семьи. Начинались скандалы, и вчерашние односельчане становились заклятыми врагами.
Жители Пинба отличались душевностью. Каждому было понятно простое человеческое желание дождаться наследника-мальчика, если первенцем родилась девочка, потому никто ни на кого не доносил. Да и староста с парторгом не хотели наживать врагов на пустом месте и закрывали на нарушения глаза, будто ничего не замечают.
Однако теперь номер не проходил.
Милиционеры чётко дали понять: новое удостоверение со временем полностью заменит письма-представления. А чем грозит отсутствие такой бумажки, объяснять никому не требовалось: не хочешь на всю жизнь остаться привязанным к родному полю, хочешь иметь возможность хотя бы сесть в междугородний автобус — изволь пройти перепись.
Потому, обходя дома с домовыми книгами, староста и парторг дотошно вникали в ситуацию и терпеливо вдалбливали провинившимся родителям: дитя уже выросло, обратно его не засунешь, а штраф всё равно придётся отдать. Зато ребёнок сможет жить с чистой совестью и открытым лицом.
К счастью, после осенней продажи перца у крестьян водились деньжата. Хоть сердце и заходилось от жалости к заработанным медякам, три семьи прислушались к умным людям, сжали зубы, выплатили штрафы и получили на руки квитанции.
Сотрудники комитета по планированию семьи только руками разводили. Столько сил уходит на пропаганду, а народ всё равно умудряется рожать втихомолку, да ещё и вся деревня покрывает нарушителей!
Мужикам из Пинба оставалось лишь конфузливо почесывать затылки.
Эта история долго ещё гуляла по умам, и Чэнь Чэнь с удовольствием послушал байки о том, как деревенские хитрецы водили за нос строгие комиссии.
Впрочем, главным событием оставался сбор сведений для документов.
Имя, пол, дата рождения — всё это тщательно проверялось, а ошибки в домовых книгах исправлялись прямо на месте. За этим следовал самый ответственный этап — фотографирование.
Милиционеры привезли настоящий фотоаппарат и обустроили импровизированное ателье прямо посреди деревни. Заполнив бланки, жители отправлялись «на съёмку».
Для деревенских это было в новинку: к площадке сбежались и старые, и малые, чтобы поглазеть на чудо техники.
Чэнь Чэню было не до глазения — он торопливо переодевался.
Человек, уже имевший опыт получения документов, прекрасно знал: нужно заблаговременно выбрать подходящий наряд, привести в порядок причёску, сбрить щетину и подравнять брови. Карточка выдаётся минимум на десять лет, и если сфотографироваться с сонной или неопрятной физиономией, потом стыдно будет доставать документ на людях.
Оглядев родных, Чэнь Чэнь распорядился:
— Папа, надевай ту синюю рубашку, она тебе очень идёт. Тётушка Лю, а тебе бы причёсаться. Для фотографии платки и шляпы снимать придётся, так что в твоём уборе никак нельзя.
Деревенские женщины, работая в поле, повязывали головы платками, чтобы волосы меньше пачкались и не приходилось мыть их каждый день — длинную косу промыть да просушить не так-то просто.
Лю Дунсюэ, только вернувшаяся с огорода, всплеснула руками:
— Ой, неужто платок снимать надо?
— Обязательно, — подтвердил Чэнь Чэнь.
— Пойду-ка я тогда голову помою, надо же на снимке человеком выглядеть!
— Мыться иди, конечно, — улыбнулся Чэнь Чэнь. — Судя по суматохе, до нашего двора милиционеры только к обеду доберутся.
— Тогда и я сполоснусь да переоденусь, — подал голос Чэнь Цзянье.
— Вот и ладно.
Раздав указания, Чэнь Чэнь переоделся сам, но спохватился, что не предупредил Ду Синвэя. Повинуясь импульсу, он шепнул домашним пару слов и побежал к нему.
Ему повезло: когда он постучал и вошёл, Ду Синвэй как раз выливал воду после купания. Он стоял с обнажённым торсом, с мокрых кончиков волос капала вода, являя взору картину прямо-таки соблазнительную.
У Чэнь Чэня мгновенно вспыхнули щёки:
— Ты чего это среди дня купаться вздумал?
Ду Синвэй взялся за полотенце:
— Взпрел немного, решил освежиться.
— Из-за карточек этих? — поддел его Чэнь Чэнь.
Ду Синвэй сразу всё понял и усмехнулся:
— Не без этого.
Чэнь Чэнь расплылся в улыбке:
— Да ты и без нарядов красивый, хоть сейчас снимай.
Ду Синвэй нагнулся ближе:
— В самом деле?
От распаренного тела пахло мылом — свежим, едва уловимым ароматом, который так и манил к себе. А уж в сочетании с породистым, красивым лицом это и вовсе выглядело нечестно.
Сердце Чэнь Чэня забилось чаще, но смущаться он и не думал. Сделав невозмутимый вид, он отрезал:
— А то ты сам не знаешь.
Ду Синвэй набросил полотенце на плечи, легонько сжал пальцами подбородок Чэнь Чэня и тихо произнёс:
— А ты и без нарядов хорош.
Кровь снова прилила к щекам Чэнь Чэня:
— Льстец.
— Наговор, — Ду Синвэй качнул головой. — Чистая правда.
Чэнь Чэнь унаследовал черты своей матери, Ван Даньюэ, и ничем не напоминал простоватого отца. Лицо его дышало сдержанным благородством, в нём не было сухости образованного книжника — лишь мягкость и душевный покой, располагавшие к нему людей с первого взгляда. Ясные глаза с двойным веком светились живым умом, уверенностью и глубокой внутренней силой.
Сейчас этот обычно сдержанный юноша слегка зарделся, и от прикосновения к его коже пальцы Ду Синвэя обдало приятным теплом, будто на щеках расцвёл румянец.
— Правда, очень хорош, — повторил Ду Синвэй.
«Вошёл во вкус, значит», — промелькнуло в голове у Чэнь Чэня.
Не желая сдавать позиций, он обхватил лицо Синвэя ладонями и слегка сжал — щёки того смешно вытянулись.
— Ты тоже ничего, — фыркнул Чэнь Чэнь.
Ду Синвэй не мог ответить нормально, но в его глазах плясали смешинки.
Они ещё долго дурачились в комнате, трогая друг друга за щёки, а потом не удержались и сплелись в долгом, жарком поцелуе, оторвавшись друг от друга лишь тогда, когда волосы Ду Синвэя подсохли.
Чэнь Чэнь опомнился:
— Надо глянуть, до какого двора милиция добралась. Пойду проверю, а то упустят нас — потом ищи-свищи.
Ду Синвэю тоже следовало дожидаться обхода, поэтому он кивнул:
— Иди.
Чэнь Чэнь махнул рукой на прощание и выскочил за дверь.
Однако милиционеры продвигались небыстро. Вернувшись домой, Чэнь Чэнь обнаружил, что до их улицы очередь так и не дошла. Впрочем, Чэнь Цзянье и Лю Дунсюэ уже вымылись, переоделись и во всеоружии ждали момента, когда после заполнения бумаг их пригласят на съёмку.