Кругозор человека во многом определяет его характер и образ мыслей. Чэнь Цзянье почти полжизни ковырялся в земле и совсем не смыслил в торговле. Легко согласиться на то, чтобы пустить под перец пашню, на которой испокон веков растили зерно, он попросту не мог.
С одной стороны, радужные картины сына кружили голову, с другой — не отпускал въевшийся в кости страх голодных лет. Семья только-только вздохнула свободно, получив возможность самой распоряжаться своей землей, и поставить всё под удар ради какого-то перца казалось безумием. Он не рвался в богачи — лишь бы прокормить домашних да забыть про урчание в пустом животе.
Но уж слишком убедительно говорил Чэнь Чэнь.
В каждом слове звенела железная решимость, и отец это прекрасно чувствовал. Чэнь Цзянье и раньше-то не умел отказывать, а уж родному сыну, в которого вложил столько надежд и в чьем блестящем будущем никогда не сомневался, — тем более. Тяжесть сомнений давила на плечи.
— Я подумаю, — наконец выдавил он.
Чэнь Чэнь не стал давить и легко согласился:
— Хорошо, пап, ты подумай.
«Думай сколько влезет, всё равно согласишься», — усмехнулся про себя парень. Когда дед запрещал ему продавать рабочее место, отказываться от пересдачи и пускаться в авантюры, требуя немедленно идти на завод, он после долгих уговоров тоже взял время на раздумья. И чем всё кончилось? Поразмыслил — и уступил.
Главное — показать ощутимый результат, а там сомнения отпадут сами собой.
Отложив палочки, Чэнь Чэнь ушел в комнату и вскоре вернулся с пачкой денег. На глазах у Лю Дунсюэ он протянул отцу пятьдесят юаней:
— Это за перец.
Чэнь Цзянье испуганно отшатнулся:
— Спрячь! Ты заработал.
— Перец-то ты горбатился, растил! И чеснок тоже твой, — Чэнь Чэнь буквально силой вложил купюры отцу в руку и принялся раскладывать всё по полочкам: — Всего у меня ушло двести банок забродившего перца — ровно двести юаней. За три дня на автобусы, стеклянную тару, обеды в уезде да на соль с сахаром, ножи, доски и перчатки ушло несколько десятков. На руках осталось около ста пятидесяти. Тебе отдаю пятьдесят, на оставшуюся сотню хочу оформить в уезде товарный знак. Там наверняка останется сдача — это и будут мои комиссионные… Ну что, по рукам?
— Сам заработал — себе и оставь, — упрямился отец.
— Ничего не сам, — отрезал сын. — Твой пот в эту землю вбит, так что деньги твои по праву. К тому же дому нужны средства: за школу Сяо Бэя и Пинъаня платить, тетради с карандашами покупать… Нельзя же только тратить, надо и в дом приносить.
Эти слова попали прямо в сердце Лю Дунсюэ.
Обязательного девятилетнего образования еще не ввели, и учеба двоих детей в средней школе влетала семье в копеечку — с начальными классами даже сравнивать нечего, траты росли как на дрожжах. Из тех двадцати с лишним юаней, что Чэнь Цзянье отдал ей после свадьбы, львиная доля ушла на сборы сыновей к учебе. В разгар двойной спешки пришлось потратиться на кур и яйца, чтобы поддержать силы работников, и теперь в заначке, даже с учетом ее скромных сбережений, едва наскребалось десятка полтора. На душе скребли кошки: случись какая беда — и платить нечем.
А ведь впереди маячил следующий семестр, на который денег не было вовсе. Муж успокаивал ее, обещая после сбора батата и позднего риса сдать госпоставки, а излишки продать, чтобы скопить на школьные взносы. Будущее мальчишек стояло на первом месте, и Лю Дунсюэ была с ним абсолютно согласна.
Внезапные пятьдесят юаней полностью закрывали вопрос с учебой на полгода вперед и позволяли перевести дух.
Чэнь Цзянье, на собственной шкуре знавший, как тяжело тянуть двоих школьников, заколебался. Обделять младших ради старшего было нельзя. Вглядевшись в лицо Чэнь Чэня и поняв, что тот отдает деньги от чистого сердца, отец наконец сжал купюры:
— Ладно, возьму пока. Если тебе самому не хватит — только скажи.
Чэнь Чэнь не стал спорить, бросил короткое «договорились» и под благовидным предлогом вышел во двор.
Чжоу Пинъань возился у курятника, Сяо Бэя и вовсе след простыл, так что в комнатке остались лишь супруги. Пять хрустящих десятиюаневых бумажек с изображением рабочих и крестьян легли на ладонь Лю Дунсюэ:
— Спрячь к остальным.
Женщина бережно приняла деньги. На языке вертелся вопрос, что муж думает насчет восьми му земли под перец, но она вовремя прикусила язык. Положение в доме у нее все еще было шатким: без году неделя как замужем. В мелочах еще можно подать голос, но лезть в судьбоносные семейные решения — себе дороже. Ошибешься — потом до конца дней виноватой останешься.
Каково же было ее удивление, когда спрятавшая заначку Дунсюэ вернулась за стол, и муж заговорил сам:
— Дунсюэ… ты-то что про затею Сяо Чэна думаешь?
Она даже растерялась на миг, но быстро взяла себя в руки:
— Да куда мне в таких делах смыслить? Вы сами, по-семейному, и решайте.
Чэнь Цзянье хоть и был мужиком простым, да не глупым — сразу понял, что жена осторожничает:
— Мы сошлись, свидетельство на руках, теперь одна семья. Чего тебе чужой держаться?
Ей польстило такое доверие, но ответила она уклончиво:
— А у самого к чему сердце лежит?
Муж тяжело вздохнул, и на его изборожденном морщинами лице проступила глубокая тоска:
— Сейчас-то куда легче дышать стало, не то что в прошлые годы. Яровую пшеницу посадить не успели, зато картошка, ранний рис, кукуруза да гаолян уродились на славу. Поздний рис с бататом тоже колосятся — урожай снимем богатый. Сдадим норму государству, а остатка и нам за глаза хватит, еще и на базар останется снести.
Он говорил неторопливо, веско, и Дунсюэ тихо слушала.
— Тяжело, конечно, на пупке всё таскать, да нам не привыкать — всю жизнь так горбатились. Зато на душе спокойно. Сяо Чэн парень хваткий, сам дорожку пробьет, деньгу заработает. Нам бы только потерпеть пару-тройку лет, доучить Пинъаня с Сяо Бэем, пока им работу от государства не дадут. Тогда и помирать можно со спокойной совестью.
Слова звучали гладко, но радости в его голосе не было ни на грош. Женщина прекрасно понимала, что гложет мужа, и негромко заметила:
— Только Сяо Чэну этого мало. А поперек дороги ты ему встать не можешь.
Чэнь Цзянье глухо промычал в ответ.
Из-за всей этой истории с Ван Даньюэ он годами чувствовал себя виноватым перед сыновьями. Из кожи вон лез, лишь бы выучить их: мальчишки росли смышлеными, им прямая дорога в люди — получить чистую, уважаемую работу и жить по-человечески, не гнуть спину в поле, как отец. Сыновья платили послушанием и никогда ничего не требовали. Даже когда Чэнь Чэнь воспротивился его второму браку, а отец настоял на своем и они вдрызг разругались, в итоге именно сын пошел на попятный. От этого вина жгла сердце еще сильнее.
С одной стороны давил груз ответственности за семью, страх перед голодом и вековечная крестьянская тяга к хлебу, требовавшие отказать сыну. С другой — сосущее чувство вины заставляло уступить. Вот и метался он между двух огней.
Дунсюэ оказалась посмелее мужа. Вспомнив и пятьдесят юаней, и новенькие тетради с пеналом, которые пасынок привез из города для Пинъаня, и сытую, спокойную жизнь после свадьбы, она решилась:
— Раз перец эти дни нарасхват шел, так и дальше брать будут. Ты ведь чего боишься? Что отдашь половину суходола под перец, посеешь меньше пшеницы с кукурузой, а к следующей весне зубы на полку класть придется?
Чэнь Цзянье снова угрюмо кивнул. Если поле не засеяно хлебом, земля кажется пустой, а в душе поселяется липкая тревога.
Сделав первый шаг, Дунсюэ отбросила осторожность:
— Даже если не весь урожай раскупят, с части выручки выйдет столько, что на любую нехватку зерна в магазине хватит с лихвой. Внакладе мы точно не останемся.
— А ну как с деньгами останешься, а купить нечего будет? — тяжело вздохнул Чэнь Цзянье.
И на это ей нечего было возразить.
Сейчас на полках универмага мука с рисом водились, но память о прошлых временах была еще слишком свежа. Случись завоз — сметали в считаные минуты, даже городским не доставалось. Везде царил жесткий учет, и надеяться можно было только на то, что лежит в собственном амбаре. В последние годы порядки менялись с пугающей быстротой. До их глухой деревни веяния доходили с опозданием: услышишь краем уха случайный разговор и только ахнешь — в мире всё уже перевернулось с ног на голову, пока ты за плугом ходил. Люди не понимали новых правил и, пуганные прошлым лихолетьем, боялись сделать лишний шаг, ожидая, что гайки вот-вот закрутят обратно.
Будущее оставалось туманным, и пускаться вскачь, едва научившись ходить, казалось опасной авантюрой. Настоящей игрой втемную.
Дунсюэ благоразумно замолчала.
Тягостную тишину нарушил Чэнь Мин, сын старшего брата. Он заглянул на огонек с холщовым мешочком сушеных фиников: ездил к родне по материнской линии и привез гостинец на пробу. Хозяйка тут же выставила на стол два граната — те самые, что Чэнь Чэнь притащил после полудня от Ду Синвэя.
Фрукты оказались медовыми, хоть и больно уж хлопотными в еде. Чэнь Мин с удовольствием сжевал горсть рубиновых зерен, но налегать не стал — решил сберечь остаток для жены и ребятишек. Дома его ждали к ужину, так что засиживаться гость не стал. На прощание Лю Дунсюэ, вспомнив наказ пасынка, достала из кухни две баночки забродившего перца и сунула племяннику в руки — для старшей ветви семьи.
Когда за Чэнь Мином закрылась дверь, тягостное напряжение в комнате развеялось. Чэнь Цзянье исподлобья взглянул на жену:
— Стало быть, ты на стороне Сяо Чэна?
Она даже растерялась: думала, разговор замяли, а муж все перетирал мысль про себя.
— Да не хочу я, чтобы ты изводился, — вздохнула Дунсюэ, перебирая в пальцах гранатовую корку с алыми зернами. — Согласишься ты или нет — покоя тебе всё равно не будет. Но откажешь — парень руки опустит, замкнется, и ты сам себя заживо сгрызешь.
Она подцепила ногтем сочную рубиновую бусину, повертела перед глазами, но в рот класть не стала:
— Раз уж гладкой дороги нет, надо выбирать ту, где сердцу легче. По крайней мере, Сяо Чэн будет счастлив. А там, глядишь… — Женщина мягко улыбнулась. — Глядишь, он тебя еще и удивит.