В малой гостиной царило гнетущее молчание. Чэнь Цзянье неподвижно сидел на длинной скамье — видно, не зная, о чём говорить, а потому просто хранив угрюмое молчание.
На другой скамье примостились Лю Дунсюэ и Чжоу Пинъань. На кротком лице женщины застыла тень тоски. Ей приходилось натянуто отвечать невестке, Чжан Гуйхуа, которая в одиночестве занимала третью скамью, без умолку лузгала семечки и болтала обо всём подряд. При этом Лю Дунсюэ не сводила глаз с Чжоу Пиншуня, пытавшегося укачать младенца, — судя по её виду, материнскому терпению пришёл конец.
Что до Чжоу Пинъаня, тот тихо сидел под боком у матери, молча лущил семечки и выглядел до того испуганным и зажатым, будто только-только впервые переступил порог дома Чэней.
Именно эту картину застал Чэнь Чэнь, вошедший в гостиную после короткого разговора с Чэнь Бэем.
Атмосфера в комнате стояла не просто странная — натянутая до предела, тяжёлая, словно перед бурей.
Стоило двери скрипнуть, как все присутствующие разом повернули головы. Проворнее всех оказалась Чжан Гуйхуа:
— Ой, дядюшка Сяо Чэн вернулся!
«Дядюшка Сяо Чэн...»
Чэнь Чэнь едва удержал бесстрастное выражение лица от такого обращения. Переведя дыхание, он спокойно поздоровался:
— Брат Пиншунь, невестка. С приездом.
Чжан Гуйхуа тут же подхватила с готовностью:
— Да вот, зашли поздравить всех с Новым годом!
Чэнь Чэнь лишь кивнул и подсел к отцу. Чжоу Пинъань всё это время со страхом следил за каждым его движением, не находя себе места от тревоги.
Чэнь Чэнь мельком глянул на мальчика, и тот мгновенно замер, заметно побледнев. Ничего не сказав пасынку матери, Чэнь Чэнь перевёл взгляд на хлипкого, болезненно-желтушного ребёнка в руках Чжоу Пиншуня.
— Ещё во дворе слышал плач, — поинтересовался он. — Малыш приболел?
Чжоу Пиншунь только открыл рот, чтобы ответить, как его опередила жена:
— Да Юаньюань у нас просто пугливый! Чуть какой шум на улице — сразу в слёзы.
— В больницу не возили? — уточнил Чэнь Чэнь.
— В фельдшерский пункт ходили, — отмахнулась Чжан Гуйхуа. — Врач сказал, ничего страшного.
Насколько помнил Чэнь Чэнь, маленькому Чжоу Юаню уже исполнилось два года. Однако личико, выглядывавшее из пелёнок, казалось слишком истощённым. И если худенькое тельце ещё можно было списать на нехватку витаминов, то нездоровая желтизна кожи явственно указывала на болезнь.
Немного подумав, Чэнь Чэнь спросил:
— А в уездную больницу возили?
— Возили, — Чжан Гуйхуа бросила быстрый взгляд на Лю Дунсюэ и Чжоу Пинъаня. — Ещё в прошлом году ездили.
Чэнь Чэнь нутром чуял: здесь кроется какая-то тайна. Но, глядя на натянутую улыбку Лю Дунсюэ и на Чжоу Пиншуня, который уткнулся в ребёнка и не поднимал глаз, он мгновенно остыл. Если родные родители не проявляют должной заботы, к чему ему, чужому человеку, лезть не в своё дело?
Он повернулся к Чжоу Пинъаню, который с момента его прихода даже семечки бросил и сидел как на иголках:
— Пинъань, ты не простудился? На тебе лица нет.
Мальчик вздрогнул, сжавшись от испуга:
— Нет...
Чэнь Чэнь протянул руку и прикоснулся к его лбу:
— На улице сырость, вот тебя и продуло. Иди-ка в комнату, накинь что-нибудь тёплое. Или залезь под одеяло к Сяо Бэю и погрейся.
Чжоу Пинъань колебался, не зная, как поступить.
— Иди-иди, — подтолкнул его Чэнь Чэнь. — А то подхватишь горячку, придётся уколы делать.
Голос Чэнь Чэня звучал ровно и буднично, а повод уйти выглядел настолько естественным, что мальчик на миг сам поверил в своё недомогание. Он не мог понять, догадался ли старший брат о происходящем, но сидеть в гостиной больше не мог — эта пытка длилась слишком долго. Воспользовавшись предлогом, Пинъань тихо буркнул слова благодарности и поспешно скрылся в спальне.
Разумеется, Чэнь Чэнь отослал его намеренно. Парень сидел ни жив ни мёртв, готовясь вот-вот расплакаться — в его глазах читался такой страх, какого не было даже в первые дни жизни у Чэней. Чэнь Чэнь прекрасно понимал: у родственников Чжоу случился какой-то разлад. Будь всё гладко, смирный и покладистый Пинъань ни за что не дал бы Сяо Бэю повод сказать, будто он терпеть не может Чжан Гуйхуа. Скорее всего, в прежнем доме над мальчиком не раз измывались. Впрочем, всё это оставалось лишь догадками.
Проследив взглядом за ушедшим подростком, Чжан Гуйхуа слегка поморщилась и заметила:
— Да тут от печки такая жара стоит! Если двери не распахнуты, ни капли не холодно.
— Видимо, дело во мне, — невозмутимо отозвался Чэнь Чэнь. — Я только что с улицы, вымок под дождём до костей. Руки озябли, вот мне и показалось, будто у Пинъаня лоб горячий — вдруг занедужил.
Чжан Гуйхуа неловко улыбнулась:
— Ну, может и так. Пока дождя нет — ничего, а как припустит, сразу пробирает.
Чэнь Чэнь лишь сдержанно кивнул.
В комнате снова воцарилась тишина. Бамбуковый поднос на столе был почти пуст: конфеты, сухофрукты и арахис испарились, остались лишь жареные семечки. Горка арахисовой шелухи красовалась прямо посередине стола — и хотя сейчас семечки с азартом лузгала одна Чжан Гуйхуа, нетрудно было догадаться, чьих рук это дело.
Возиться с ребёнком Чжан Гуйхуа и не думала. Вместо этого она решила завязать разговор:
— Слыхала я, вы в прошлом году столько перца собрали! В сам уезд возили продавать. Небось, барыши огребли немалые?
Чэнь Чэнь сделал глоток чая:
— Да так, понемногу.
— Скажете тоже, скромничаете! — подмигнула Чжан Гуйхуа. — От Лицзягоу до деревни Пинба рукой подать. К вам грузовики один за другим раскатывали! Разве ж это «понемногу»? Об этом давно все окрестные деревни гудят!
— Напрасные слухи, — прохладно оборонил Чэнь Чэнь.
— Да какие же слухи?! — распалилась женщина. — Из вашей же деревни Пинба вести идут, разве люди станут врать...
— Гуйхуа! — резко перебила её Лю Дунсюэ.
Чжан Гуйхуа осеклась на полуслове и недовольно протянула:
— Мама, ну чего вы? Мы ж просто так, болтаем. Вся округа об этом говорит, не я придумала. Чего злиться-то?
Лицо Лю Дунсюэ потемнело:
— Меньше слушай чужую болтовню. Сплетни из уст в уста передают — к концу правды не останется. Не их это дело, чтобы нос сунуть!
Чжан Гуйхуа тут же зацепилась за её слова:
— Так в том-то и дело, что это ваша семья! Раз на улице врут, так вы сами расскажите, как всё на самом деле! Дайте хоть глаза открыть!
Лю Дунсюэ задохнулась от возмущения, но сдержалась:
— Торговля как торговля, всё равно что яйца на базаре продавать. Не о чем тут распространяться.
— Ну сравнили тоже — яйца! — скривилась невестка. — Скажите прямо, мама, вы просто делиться не хотите?
Лю Дунсюэ насупилась. В груди всё кипело от обиды и гнева, но при Чэнь Цзянье и Чэнь Чэне она сдерживалась, не желая устраивать скандал и позорить семью перед чужими людьми.
Вдруг Чэнь Чэнь тихо усмехнулся. В этом смешке проскользнула странная, едва уловимая насмешка. Не давая присутствующим опомниться, он неторопливо произнёс:
— Торговля требует вложений. К тому же дело мы ведём сообща со старшим и вторым дядями. Покроешь все расходы — и в руках остаются лишь гроши, на хлеб да соль.
— Да ну... — Чжан Гуйхуа выплюнула шелуху на стол. — Неужто настолько всё скромно?
— А почему нет? — встречным вопросом отрезал Чэнь Чэнь. — Я сам этим делом занимаюсь, неужели чужие люди знают лучше меня?
Его спокойный, прохладный тон сбил с Чжан Гуйхуа всю спесь. Ей показалось, будто парень всерьёз осерчал, и она неохотно поддакнула:
— Оно конечно... Ваша правда.
Чэнь Чэнь сдержанно кивнул и бросил короткий взгляд на Чжоу Пиншуня, не перестававшего укачивать младенца. Поднявшись со скамьи, он проговорил:
— Пойду проведаю мальчишек. В спальне печка не топлена, мало ли — замёрзнут или под одеяло забьются.
Чжан Гуйхуа тут же подала голос:
— Так зовите их сюда! Печь горит, места всем хватит!
— Поглядим, — бросил Чэнь Чэнь на ходу и вышел.
Глядя ему вослед, Лю Дунсюэ почувствовала, как к горлу подступает тревога. Чжан Гуйхуа же ничуть не смутилась — зачерпнула очередную горсть семечек и проворчала:
— Печка под боком, а они в холоде сидят... Делать людям нечего.
Терпение Лю Дунсюэ окончательно лопнуло, и она отрезала:
— Где хотят, там и сидят! Тебе-то что за дело?!
— Я же о них пекусь! — притворно вздохнула невестка. — В такую сырость подхватить хворобу — раз плюнуть. А потом лекарства покупай, уколы ставь — эдакие деньги на ветер!
Лю Дунсюэ уже готова была выкрикнуть: «А твой ли кошелёк от этого пустеет?!» — но из сеней раздался громкий голос Чэнь Чэня:
— Отец! Ты куда мою ручку положил? Записать надо кое-что, а найти не могу!
Чэнь Цзянье, в жизни не трогавший ручек сына, обомлел.
Лю Дунсюэ мгновенно сориентировалась и подтолкнула мужа:
— Цзянье, иди помоги Сяо Чэню поискать.
Поймав выразительный взгляд жены, Чэнь Цзянье кивнул:
— А, верно... Кажется, в нашей спальне оставлял. Сейчас принесу.
Мужчина вышел. В гостиной остались лишь четверо: Лю Дунсюэ, Чжан Гуйхуа, молчаливый Чжоу Пиншунь и плачущий малыш.
Чжан Гуйхуа ухмыльнулась:
— Ишь ты, дядя Чэнь ещё и грамоте обучен! Мама, удачно вы замуж выскочили, ничего не скажешь! Теперь в тепле да сытости живёте, дядя Чэнь человек смирный, да и Сяо Чэн с Сяо Бэем ласковые. На старости лет хоть по-человечески поживёте!
Последние капли притворного дружелюбия слетели с лица Лю Дунсюэ.
— Хорошо я живу или плохо — тебе-то какое дело?
Улыбка Чжан Гуйхуа мгновенно увяла:
— Ну знаете, мама! Зачем же так больно ранить? Мы же с Пиншунем только о вашем благе пеклись! Не хотели сидеть у вас на шее, видели, что дядя Чэнь — мужик хваткий, вот и подталкивали вас к свадьбе. И взгляните теперь: на столе всё есть, одежда добрая, даже серебряную шпильку в волосы вдели! А уж о старости и говорить нечего — пасынки вас не бросят. И что, разве во всём этом нет нашей с Пиншунем заслуги?
Лю Дунсюэ глубоко перевела дух и горько усмехнулась:
— Ещё бы не заслуга! Растила сына больше двадцати лет, женила, внука вынянчила — а под конец жизни осталась вымаливать кусок хлеба у чужих людей! Заслуга ваша велика, нечего сказать!
Чжоу Пиншунь наконец поднял голову от ребёнка, собираясь вставить слово, но жена перебила его на полуслове:
— Мама, да что вы такое говорите! Пиншунь — ваш сын, а Пинъань разве нет? Пиншунь после начальной школы спину на поле гнул, семье помогал! А Пинъань до сих пор в средней школе штаны протирает!
— В чём моя вина?! — Лю Дунсюэ затряслась от гнева. — Если бы Пиншунь хотел учиться, разве я зажала бы деньги на школу?!
— Да в те годы и жрать-то нечего было, какая уж тут учёба! — буркнула Чжан Гуйхуа. — К тому же Юаньюань с рождения хвор, а с этой политикой планирования семьи мне вообще операцию сделали — больше детей у нас не будет! Он же у нас единственный продолжатель рода! Как мы можем бросить его на произвол судьбы?!
— Вот вы и пришли меня дожимать, — с ледяной горечью вымолвила Лю Дунсюэ.
Наблюдая за сгорбленной, выжатой до предела матерью, Чжоу Пиншунь насупился и мрачно произнёс:
— Мама, во всех окрестных деревнях не найдёшь семьи, где бы деньги тратили на учёбу младшего сына вместо лечения родного внука! Раз вам до внука дела нет, я, как отец, молчать не стану!
В памяти Лю Дунсюэ всплыли прошлые годы: как после смерти первого мужа она в одиночку тянула детей, как Пиншунь присмотрел себе Чжан Гуйхуа. Семья Чжан заломила за невесту неподъёмный выкуп, и мать полгода не съела ни единого яйца — продавала всё дочиста, копя каждую медяшку, лишь бы сынок женился на той, к кому лежала душа. А потом родился Юаньюань. Малыш постоянно болел, лежал с уколами и микстурами, и Лю Дунсюэ снова затягивала пояс до отказа, пахала в поле с утра до ночи, зарабатывая трудодни...
И вот какова награда? Упрёк в том, что она де расточительствует на младшего, пока старший внук угасает! Сердце женщины окончательно остыло.
Все эти горькие обвинения и придирки она слышала десятки раз, пока ещё жила с ними под одной крышей. Но сегодня эти слова душили её с новой силой.
Кого же она выкормила собственными руками?!
Вглядевшись в помертвевшее лицо свекрови и бросив взгляд на серебряную шпильку в её волосах, Чжан Гуйхуа вспомнила о нынешнем положении Чэней и всё же поостереглась доводить дело до открытой бранки:
— Мама... Пиншунь просто извёлся из-за мальчонки, вы уж не держите на него зла.
— Молчи, — тяжело проронила Лю Дунсюэ. — Каким был мой сын до свадьбы и во что превратился теперь — я прекрасно знаю. — Она подняла глаза на невестку. — Единственное, о чём я жалею в этой жизни, — что позволила ему ввести тебя в наш дом.
Лицо Чжан Гуйхуа мгновенно налилось злобой:
— Мама! Вы уж больно грязно ругаетесь!
— Грязно или нет, а слышишь ты это в последний раз, — безразлично ответила Лю Дунсюэ.
— Это ещё что значит?! — нахмурилась невестка.
Лю Дунсюэ перевела взгляд на сына. Тот хмурился точно так же, как и его жёнушка. Сжав волю в кулак, мать чеканно выдохнула:
— Это значит, что ноги вашей в моём доме больше не будет. Забудьте дорогу сюда. Считайте, что матери у вас больше нет!
— Да как же так?! — вспыхнул Чжоу Пиншунь. — Пинъань — плоть от плоти семьи Чжоу! Он носит нашу фамилию!
— А когда вы с женушкой выживали нас из дома и гнали в три шеи, ты помнил, что он твой родной брат и носит твою фамилию?! — с ледяным презрением выкрикнула мать.
— Это совершенно другое дело! — занервничал Пиншунь.
— В чём же разница? — сухо отрезала Лю Дунсюэ. — Ещё прошлым летом, когда я выходила за Цзянье, я сказала вам прямым текстом: всю нашу с Пинъанем землю мы оставляем вам с женой. Но отныне я не невестка дома Чжоу, а Пинъань — не ваш батрак. Если подрастёте да вспомните о кровном родстве — дело ваше, оставайтесь братьями. Но я вошла в семью Чэнь. И Пинъань отныне — сын Цзянье. Он записан в его домовой книге и будет чтить его как отца, ухаживать в старости и проводить в последний путь!
— А всё это...
Лю Дунсюэ в последний раз окинула взглядом сына и невестку — от одного вида которых у неё перехватывало дыхание. Переведя дух и сдавив тупую боль в груди, она произнесла со всей чёткостью, на какую была способна:
—...отныне не касается ни тебя, Чжоу Пиншунь, ни тебя, Чжан Гуйхуа. Ни единым словом, ни единым грошом.