Впрочем, семье Чэнь сейчас было вовсе не до сплетен.
Старик Чэнь Сяну, отдохнув ночь, наотрез отказался оставаться дома и с самого утра заладил: еду в уезд, и точка. Выглядел он всё ещё неважно, с лица спал, и родным очень не хотелось везти его в такую дорогу. Но если дед упёрся — тут уж хоть кол на голове теши, никому не переубедить.
Положение спас Чэнь Цзяньдан:
— Что ж, съездить в уезд всё равно надо. Заодно покажем отца городским врачам в уездной больнице, там и оборудование получше, и лекари опытнее.
Только после этих слов родственники неохотно уступили.
* * *
Грузовик медленно тронулся и потащился прочь из деревни. С улицы долетал невнятный шёпот кучкующихся сельчан. Семья Чэнь с замиранием сердца ловила летевшие вослед злые пересуды: «Слыхали, Сяо Чэн-то, кажись, с мужиком путается!», «Дед его такого срама не снёс, без чувств повалился!», «С мужиком? Совсем с ума сошёл, иродов сын!»
От этих слов лица у всех потемнели, хоть иконы выноси.
Чэнь Цзяньцзюнь так сжал кулаки, что суставы суховато хрустнули — казалось, он вот-вот выпрыгнет из кузова и набросится на сплетников.
Цзяньдан, опасаясь, как бы братья не принесли эту глухую ярость в больничные палаты, строго предостерёг:
— Приедем в больницу — держите себя в руках! Никаких криков и рукоприкладства. Поговорим по-человечески.
* * *
Бабушка Ли совсем сникла. Сначала новость о болезни Сяо Чэня выбила её из колеи и наполнила сердце самоедством, затем обухом по голове ударило известие, что внук спутался с мужчиной и на женщин смотреть не желает, а под конец — обморок деда, из-за которого она за всю ночь и глаз не сомкнула. Беда валилась за бедой, окончательно надломив прежнюю властную и спесивую хозяйку дома. Нынче, хоть она и настояла на поездке, выглядела лет на десять старше обычного, с заплывшими от слёз глазами.
Ошеломлённая ударами судьбы, старуха лишилась былого властного запала. Она то и дело впадала в оцепенение, раскачиваясь из стороны в сторону, и бессвязно шептала:
— За что нам это... Грех-то какой...
Несчастный вид бабушки внушал живой страх за её здоровье.
Невестки — Ван Гуйчжи со снохами — непрерывно дежурили подле неё, боясь, как бы и свекровь не рухнула без чувств. Слыша её бесконечное причитание, они опасались, что старуха тронется умом от горя, а потому изо всех сил пытались отвлечь её разговорами. Заводить речь о Чэнь Чэне никто не дерзал, зато о здоровье главы семейства наговорили кучу утешительных слов. Увы, всё впустую — бабушка Ли их словно не слышала.
* * *
Видя состояние матери, Чэнь Цзяньдан не опасался, что та устроит скандал в палате. Куда больше его тревожили Чэнь Цзяньцзюнь и Чэнь Цзянье.
Заметив, что оба молчат, будто набрав в рот воды, Цзяньдан обратился к среднему:
— Вторик, ты меня слышишь или нет?
Чэнь Цзяньцзюнь угрюмо буркнул:
— Ду Синвэй сбил Сяо Чэня с панталыку, совратил! Неужто ты, брат, так просто ему всё с рук спустишь?!
— А ты чего хочешь — забить его до смерти, чтоб душу отвести? — нахмурился Цзяньдан. — Мало нам беды в доме, решил грех на душу взять, чтобы мы тебя потом из тюрьмы вытаскивали?!
Цзяньцзюнь сопел, но возразить не мог.
Старший дядя и сам валился с ног от усталости — глаз за ночь не сомкнул. Бестолковость второго брата доводила его до белого каления, терпение уже трещало по швам.
Чэнь Цянь, угадав, что дядя сейчас сорвётся на крик, поспешно вмешался:
— Старший дядя, не переживай. Я за отцом присмотрю, распускать руки не дам.
Цзяньцзюнь свирепо смерил сына взглядом: щенок, вишь, вздумал отцу указывать! Однако Чэнь Цянь опередил его вспышку:
— Батя, ты ведь из-за Четвёртого брата лютуешь, верно? Так подумай о нём самом! В доме и так всё вверх дном, дедушка слёг. Если Четвёртый брат узнает, какой шум поднялся, каково ему будет?
Цзяньцзюнь насупился ещё сильнее.
— Сяо Чэну и без того тошно, — убеждал отца парень. — А если мы ещё Ду Синвэя перекалечим, как брату поступать? Мы же его в угол загоним! Он ведь болен, доктор строго-настрого запретил ему нервничать и переутомляться. Выдержит ли его здоровье такой удар? Так что, батя, руки при себе держи. Разделываться с Синвэем сейчас — только всё окончательно сгубить.
Чэнь Цзяньцзюнь некоторое время молчал, а затем смерил сына хмурым взором:
— Ты у нас когда учить отца уму-разуму выучился?
Чэнь Цянь едва заметно ухмыльнулся:
— Да где уж мне, батя! Ты у нас человек умный, сам всё понимаешь, это я так, себе под нос бурчу.
Будь время иное, Цянь обязательно сцепился бы с отцом. Но в такой момент лишний раз бередить раны не хотелось, и он подкинул старику удобный поводок, сгладив неловкость. Цзяньцзюнь и впрямь сопеть перестал и отвернулся.
* * *
Утихомирив второго брата, Чэнь Цзяньдан перевёл взгляд на Чэнь Цзянье. Третий брат сидел в углу кузова, угрюмый и бессловесный, уставившись в одну точку.
Цзяньдан прекрасно понимал: тяжелее всего этот удар пришёлся именно по Цзянье.
Ещё со времён истории с Ван Даньюэ Третий брат нёс в душе глубокую вину перед Чэнь Чэнем и Чэнь Бэем. По этой причине он, не щадя жил, тянул из последних сил их учёбу, только бы дать сыновьям дорогу в жизнь. А повторный брак с Лю Дунсюэ, встретивший поначалу отпор со стороны Сяо Чэня, лишь подлил масла в огонь его извечного раскаяния.
Чужим глазам то было незаметно, но старший дядя видел: Цзянье в глубине души даже робел перед старшим сыном. То был особый страх, замешанный на стыде и чувстве долга. К тому же Сяо Чэн рос парнем сильным, сметливым и рассудительным, отчего отец, если дело не касалось совсем уж святых вещей, всегда во всём ему уступал и поддерживал любые его начинания.
И именно эта слепая любовь вместе с грузом вины превращали нынешнее известие о связи с Ду Синвэем в горючую смесь.
Ежели не удержать Сяо Чэня сейчас, он ухнет в пропасть, откуда возвратной дороги нет!
Век свой Чэнь Цзянье ни с кем не дрался, даже голос повышать не умел, а вчера...
— Третик, — тихо окликнул его Цзяньдан.
— А? — глухо отозывался тот, не поднимая головы.
Голос старшего брата смягчился:
— Ты вчера, когда стул в них швырнул... у меня аж сердце зашлось.
Руки Цзянье заметно дрогнули.
— Понимаю, обида и гнев у тебя через край, — продолжал Цзяньдан. — Но кабы Синвэй не успел подставиться, куда бы та табуретка прилетела? В Сяо Чэня.
Чэнь Цзянье затрясло, губы его сжались в узкую нить.
Он и сам, опомнившись вчера после вспышки ярости, почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Не заслони Синвэй парня своим телом, деревянный стул угодил бы аккурат в больную грудь сына... О последствиях страшно было и думать.
Однако выдавить из себя слова извинений он не мог. Разрушительный образ собственного сына, целующегося с мужчиной, и признание, вырвавшееся из уст Сяо Чэня, лишили его разума. Голова шла кругом, слушать оправдания сына не было сил, и он просто сбежал.
Видя раскаяние и испуг на лице брата, Цзяньдан продолжил сочувственно:
— Что было, то прошло. Вынаказали, выпотрошили душу — хватит. Сяо Чэн лечится. Сейчас придётся прикусить язык и уступить. Неужто хочешь, чтобы парень слёг окончательно?
Спустя долгую паузу Цзянье вытолкнул из сухой гортани:
— Он мой сын... Неужели я ему зла желаю?
— Брат всё понимает, — вздохнул Цзяньдан. — Вот и потерпи. Пока он на ноги не встанет, не перечь ему через край.
— Да как не перечить?! — в отчаянии выдохнул Цзянье. — Он с мужиком житствовать собрался! Как я могу с этим смириться?! Разве такому потакают?!
Старший дядя знал характер племянника: если Сяо Чэн упрётся — не отступит. Прежде Цзяньдан гордился, что в роду Чэнь растут умные да башковитые ребята, а теперь с горечью думал: излишне светлый ум — тоже беда. Случись что — и взрослым с ним не совладать.
Он и сам извёлся, но толкового выхода не видел. На вопрос брата хотелось ответить честным «не знаю», но, глядя на отчаявшегося Цзянье, язык не поворачивался.
— Попускать в этом деле нельзя, — помолчав, проговорил Цзяньдан. — Но и взрываться больше не смей. Не сходись с ним рог в рог. Будешь лютовать — ему лишь хуже сделается, болезнь затянется. Выздоровеет — тогда и рассудим.
Цзянье неохотно кивнул.
* * *
Взяв на себя нелёгкий труд образумить ошалелое от гнева семейство, Чэнь Цзяньдан вымотался до предела. Единственное, на что он надеялся, — что беда не разрастётся ещё пуще.
Уговоры старшего дяди возымели действие. Когда родственники прибыли в больницу и застали Ду Синвэя в палате — тот как раз осторожно подавал Сяо Чэню пиалу с горячим отваром, — они, хоть и вспыхнули от ярости, сумели сдержаться.
Особенно Чэнь Цзяньцзюнь. Он уже сделал пару размашистых шагов, намереваясь спустить Синвэя с лестницы, но, бросив взгляд на бледного, измождённого Сяо Чэня и разбитую физиономию Ду Синвэя, вспомнил слова старшего брата. Прогони он сейчас избитого Синвэя — Сяо Чэн немедленно замкнётся или устроит бунт, и последствия будут куда страшнее.
Движение Цзяньцзюня заметили все.
Чэнь Чэн и присутствующие сжались, ожидая, что Второй дядя с боем кинется на Синвэя. Ду Синвэй натянулся как струна, а Чэнь Мин с Чэнь Цзинем уже приготовились разнимать драку. Но Цзяньцзюнь неожиданно замер и отступил.
Что стряслось? С чего это Второй дядя вдруг стал таким отходчивым? Точнее, терпимым?
Молодые переглянулись в полном недоумении.
Парни в палате поспешили поздороваться со старшими. Ду Синвэй тяжело поднялся с табурета и тоже низко поклонился пришедшим.
И тут все — а в особенности деревенские — обратили внимание, что Синвэй еле держится на ногах. Спину выпрямить не может, чуть сгибается, а шагнув на полшага, заметно прихрамывает. И хоть на его побитом лице не отразилось ни тени боли, всем стало ясно: избили его страшно.
У родни перехватило дыхание. Неужто его так разделали?!
На сердце у старших сделалось тяжело и скверно. Пусть Ду Синвэй и подбирался к их семье с тайным умыслом, но ведь сколько добра он им сделал! В делах помогал, держался с уважением, и хотя на вид казался суровым да молчаливым, на деле о многом ведал, со всяким находил общий язык. Сколько раз сидел с ними за одним столом, сколько смеха и радости приносил в их дом...
Всё это было на самом деле. Не враньё, не притворство.
И кто бы мог подумать...
Что всё оборвётся вот так.