В семье Чэнь издавна соблюдали обычай собираться за большим праздничным столом. В предновогодний вечер тридцатого числа под одной крышей сходились и стар и млад, чтобы вместе встретить Праздник весны. В прошлом году семейство пировало у старшего брата, Цзяньдана, а в этот раз очередь дошла до второго — Цзяньцзюня. Едва успел пройти полуденный обед, как домочадцы из всех ветвей рода стали сходиться к нему в дом — помогать с хлопотами у плиты.
Чэнь Чэнь пришёл ни рано ни поздно — успел отлепить пельмени часа два с лишним.
К четырём часам дня отдали дань предкам, совершив формальный поклон перед поминальными дощечками, и наконец уселись за праздничный стол.
У нас в уезде Юнсин главным украшением новогоднего стола всегда считалась свинина на пару с рисовой мукой — её ставили строго по центру, подчёркивая почтенный статус блюда.
Вокруг неё щедрым венцом расположились ещё девять кушаний: тушёная свинина в густом соусе, рыба с квашеной капустой, свиные ножки с бамбуковыми побегами, острая курица, хрустящие грудинные кусочки в бульоне, пикантная пекинская капуста, нежный тофу с перцем, салат из морской капусты и солёные утиные яйца.
Вместе с главным блюдом выходило ровно десять яств. Птица, мясо, рыба, свежие овощи — стол ломился от изобилия.
Для себя продуктов не жалели, да и трапеза-то последняя в уходящем году — оттого и куски выбирали самые сочные. И свиные ножки, и курятина, и рыба — всё берегли загодя, аккурат к этому вечеру.
А вместо обычного хлеба подали пельмени, над которыми взрослые и детвора трудились не один час.
Тесто нынче раскатывали из чистой пшеничной муки, без единой примеси стороннего зерна. Начинку сделали двух видов: сытная свинина с сочной капустой и душистый чесночный лук с яйцом. Белоснежные сочни, пухлые от щедрого фарша, в кипящем котле надувались, превращаясь в крепенькие, аппетитные колобки.
Взрослые отправляли их в рот целиком, а малыши не могли заглотить за один раз, но ничуть от этого не отставали. Сочень прокусывали, горячий наваристый сок брызгал во рту и тёк по подбородку, и ребятня на лету подлавливала каждую каплю, боясь упустить хоть малую долю вкусноты.
Народу собралась тьма, за одним столом все не поместились, так что пришлось рассаживаться за несколько. Их сдвинули в одной большой комнате, чтобы не терять чувства общего веселья. Под ногами приятно пощёлкивала жаром угольная жаровня, не давая стуже пробраться в дом, а сдобренная острыми приправами еда подогревала разговор, растянувшийся на весь вечер.
Кто первым завёл эту тему — бог весть, но речь неожиданно зашла о новогодних желаниях. А уж о светлом будущем каждый рад посудачить.
Детвора высказывалась проще всех, наперебой выкрикивая тоненькими голосками:
— Хочу, чтобы каждый день так вкусно кормили!
Взрослые дружно расхохотались.
У старших устремления отличались. Одних вполне устраивал нынешний лад — мол, лишь бы хуже не было; другие мечтательно заводили речь о больших заработках; третьи молились о здоровье да мире для родных; кто-то просил удачи в делах, женщины желали похорошеть, а мужики — набраться силы да хватки...
Когда очередь дошла до Чэнь Чэня, вся семья уставилась на него сгорающим от любопытства взглядом.
Чэнь Чэнь не смутился. Сложив руки, он степенно произнёс:
— А я желаю, чтобы наше государство процветало, а народ жил в мире и покое.
Простой душевный треп от этой фразы мгновенно перешёл в какую-то возвышенную плоскость.
Все аж рты приоткрыли от неожиданности.
Старуха Ли лишь вздохнула, сочувственно кивая:
— Доброе желание, Сяо Чэн. Я вот в девках об одном молилась — чтобы япошки с нашей земли убрались, чтобы войны больше не было, а эти проклятые пушки да снаряды сюда не долетали. Мечтала, чтобы простой люд наконец забыл про голод и холод.
— Так ведь твоя мечта давно сбылась, бабушка! — тут же подхватил Чэнь Цянь. — Врага прогнали, живём в сытости да покое.
— И то правда, — ласково улыбнулась старуха. — Сбылась-таки.
— Бабушка, а у тебя какое желание на этот год? — поинтересовалась Сяо Фэнь.
— А я теперь одного хочу — чтобы все ваши мечты исполнились, — ответила Старуха Ли.
— Ой, бабуля, ты у нас лучшая! — защебетала Сяо Фэнь.
Сообразительные родичи тут же подхватили тон, засыпав старуху ласковыми похвалами и льстивыми словечками. Комната снова огласилась дружным хохотом.
Когда шум слегка улёгся, черед дошёл до главы семейства — Чэнь Сяну.
Честно говоря, Чэнь Чэню и самому было любопытно, о чём мечтает их дед и старейшина рода.
Пока со всех сторон сыпались подначки, взгляд Чэнь Сяну невольно соскользнул на висевший на стене портрет Вождя.
— А я... — неторопливо проговорил дед, — мечтаю хоть разок в жизни съездить в столицу. Поглядеть на Пекин.
В горнице аж воздух спёрло:
— В столицу?!
Для деревенских жителей столица казалась далёким райским краем, недосягаемой святыней. Там ведь прежние вельможи обитали, там и нынче правительство заседает, все главные начальники оттуда правят!
Казалось, в Пекине и дома все сплошь каменные хоромы, и под ногами чуть ли не золото постелено, а люди ходят в шелках да бархате, при деньгах и при власти.
Семейство Чэнь забурлило. Все прежние мелкие мечты мгновенно поблекли и отсеялись. Какая там прибавка к жалованью, когда речь зашла о столице!
— Я тоже хочу!
— Да вы что, это же на край света ехать...
— Вот вырасту и обязательно поеду!
— Надо копить деньги. Накоплю — и помчусь в Пекин!
Одна-единственная фраза деда взорвала комнату.
Глядя на эти горящие глаза и подпрыгивающих от возбуждения родичей, Чэнь Чэнь не удержался и заметил с улыбкой:
— Так в чём же дело? Хотите съездить — берите да едьте.
— Ой, Сяо Чэн, скажешь тоже! — всплеснула руками Ван Гуйчжи. — Это ж столица! Разве туда вот так просто соберешься? Денег уйдёт тьма-тьмущая, да и дорога неблизкая. Говорят, на поезде несколько суток пилить надо!
— Ну и что? — пожал плечами Чэнь Чэнь. — Сядете на поезд — и доедете.
Фэн Чжаоди покачала головой:
— А хозяйство на кого бросишь? Кабы всей оравой сняться, так тут всё прахом пойдёт. Дорога долгая, в доме хоть кто-то да должен оставаться.
Против такой житейской логики крыть было нечем.
— Ничего, — сказал Чэнь Чэнь. — Случай ещё представится.
Стоило заговорить про «случай», как Ван Гуйчжи и Фэн Чжаоди тут же устремили хищные взоры на младшее поколение — на Хуайцина да его братьев.
В умах матерей мгновенно созрел план: пусть мальчишки налегают на учёбу! Вдруг поступит кто в столичное училище? Тогда и вся семья примажется к их славе — съездит проведать да посмотрит, каков он, Пекин.
Игравшие в уголках ребятишки внезапно почувствовали, как по спинам пробежал морозный сквозняк.
Чэнь Хуайцин оглянулся, заметил щель в дверном проёме и поспешил плотнее прихлопнуть створку.
«Ух... Кажется, перестало дуть!»
И дети снова вернулись к своим забавам, а взрослые — к мирному трепу.
Чэнь Сяну, выждав паузу, вдруг невзначай спросил у Чэнь Чэня:
— А что Синвэй? Так и застрял в дороге?
Чэнь Чэнь ничем не выдал своего удивления:
— Дедушка, а ты откуда узнал?
— Слышал, как Сяо Бэй со Сяо Цянем обменивались новостями, — ответил старик. — Не говорил, когда доберётся?
— Нет. Всё от погоды зависит, — качнул головой Чэнь Чэнь.
— Оно и понятно, — вздохнул Чэнь Сяну. — Погоде не укажешь. В снегопад рулить — дело опасное. Пусть уж лучше переждёт, пока заносы расчистят, так оно надежнее будет.
— Это точно, — естественно подхватил Чэнь Чэнь. — Я-то что, я не обижаюсь. Это он сам места себе не находит. Так торопился, сутками без продыху вкалывал, чтобы до праздников управиться да приехать к нам поздравить... А в итоге всё доделал, мчал во весь опор — и на тебе, застрял на полпути.
Чэнь Сяну хитро сощурился — разве пропустит он скрытый намек внука? Во всём этом слышалось явное заступничество за Ду Синвэя. Дед и рассердился, и посмеялся одновременно.
— Мы всё равно из одной деревни! — проворчал старик. — Какая разница, когда он зайдёт? Не обязательно же именно на Новый год рваться.
Чэнь Чэнь лишь сладко улыбнулся:
— Ну, добрый знак же, на счастье.
Чэнь Сяну строптиво блеснул глазами и шутливо махнул рукой:
— Ой, иди отсюда, не мозоль глаза!
Чэнь Чэнь со смехом отошёл.
По-хорошему, Чэнь Чэнь хотел бы засидеться у дяди подольше: когда вся родня в сборе, вокруг шумно и весело, на душе становится тепло. Но едва дед помянул Ду Синвэя, как покою пришёл конец. Чэнь Чэнь взглянул на ходики — время перевалило за семь вечера, за окнами стемнело окончательно.
Он побоялся, что Ду Синвэй позвонит в пустой дом, поэтому, помешкав для приличия пару минут, раскланялся и отправился к себе.
В канун Нового года деревня сияла огнями. В каждом окне горели тусклые желтоватые лампочки, сливавшиеся в единый уютный свет родных очагов. Чэнь Чэнь шагал по улочке с карманным фонариком в руке, и отовсюду доносились взрывы смеха да звон посуды.
Угольная жаровня в его доме не гасла с самого утра. Перед уходом Чэнь Цзянье специально подбросил пару крупных углей, так что сейчас чугунное брюхо печки светилось густым малиновым жаром. Сидеть рядом было одно удовольствие.
Чэнь Чэнь бросил внутрь ещё два угольных брикета, набрал в чайник воды и поставил греться.
Уголь в этом году закупили отменный: при разгорании от него поднимался лишь тонкий сизый дымок, ничуть не резавший глаза. Пока закипала вода, Чэнь Чэнь уселся поближе к жаровне. Сухой жар обнял ноги и руки, мгновенно выгоняя уличный холодок.
Чтобы коротать время, он сходил в горницу за тарелкой с сушёными фруктами и семечками. Но не успел он лузнуть и пары штук, как в тишине комнат раздался резкий звонок телефона.
Чэнь Чэнь тут же отбросил семечки, откинулся на мягкий тюфяк, застеленный пёстрым пледом, и снял трубку.
Из динамика донёсся знакомый, глубокий голос:
— Чэнь Чэнь. С Новым годом.
Губы Чэнь Чэня сами собой расплылись в улыбке.
— И тебя с Новым годом.
— Чем ужинал? — поинтересовался Ду Синвэй.
Чэнь Чэнь без запинки перечислил все десять праздничных блюд, попутно оценивая вкус и сочность каждого.
Ду Синвэй на том конце провода внимательно слушал, время от времени подавая голос, чтобы дать понять: он здесь, он рядом.
Когда Чэнь Чэнь закончил свой аппетитный рассказ, Ду Синвэй тихо вздохнул:
— Здорово у вас.
— Сам знаю, — улыбнулся Чэнь Чэнь. — А ты как?
— Заказали стол в местной столовой, выпили немного со стариком Чжаном и ребятами. Вот только разошлись.
У Чэнь Чэня отлегло от сердца. Больше всего он боялся, что Синвэй встретит праздник в одиночку — от этой мысли веяло такой тоской, что сжималась грудь.
— Ну и ладно, — выдохнул он. — Всё не один в чужих краях. Зато с друзьями, есть с кем за праздник поднять рюмку.
— Угу, — отозвался Ду Синвэй и добавил: — Раз уж застряли тут, надо распорядиться остатком дел.
— Настоящий заботливый босс, — со смешинкой в голосе поддел его Чэнь Чэнь.
Ду Синвэй усмехнулся:
— Не могу же я бросить мужиков без нормального обеда в праздник, пока они со мной по дорогам мыкаются. Мы же вместе дело поднимали, братья считай.
— И то верно, — согласился Чэнь Чэнь.
Он полулежал на деревянной кушетке. За окном царила непроглядная тьма, и в свете фонаря едва заметно кружились редкие снежинки. Похоже, натягивало метель.
Ду Синвэй продолжал что-то рассказывать, но улыбка на лице Чэнь Чэня стала чуть более грустной. Выслушав очередную фразу, он мягко произнёс:
— Раз вы поели — и то славно. Возвращайся в номер да ложись спать.
В этих словах явно прозвучал намек на то, что пора класть трубку.
Но Ду Синвэй не хотел отпускать его:
— Чэнь Чэнь...
— Я слушаю, — отозвался тот.
— Твои ещё не вернулись?
— Нет, у второго дяди застряли.
Ду Синвэй тихо рассмеялся:
— Тогда давай ещё поговорим.
— Дурачина, — не соглашался Чэнь Чэнь. — Зима на дворе, чего тебе на холоде с трубой торчать? Марш в постель.
— А я не на улице, — возразил Ду Синвэй. — Нынче праздник, все уличные автоматы после обеда закрылись. Я из конторы постоялого двора звоню.
Чэнь Чэнь помешкал:
— Не зябнешь?
— Тут жаровня дымит и кипяток есть.
Глаза Чэнь Чэня блеснули, но он нарочито строго спросил:
— С чего это они тебе телефон дали, да ещё и печку растопили?
Ду Синвэй ответил с полнейшим спокойствием:
— Деньги решают всё.
Чэнь Чэнь хмыкнул, а потом не выдержал и расхохотался:
— Ну ты даёшь. Молодчина.
Разлука, разделявшая их на сотни верст, словно нашла выход. Всё тоскливое недовольство, копящееся в груди, мгновенно улетучилось. По моткам телефонных проводов потекли тепло, радость и нежность.
Чэнь Чэнь вальяжно раскинулся на кушетке, укутав ноги пледом и ловя тёплый дух от жаровни. Левой рукой он держал трубку, а правой шелушил арахис. Вылущенные ядра он не ел — аккуратно складывал рядышком на стол.
Ду Синвэй забросил ногу на ногу. Свободную ладонь он держал над жаровней, чувствуя подступающее к пальцам суховатое тепло.
В ушах звучал родной голос, губы время от времени произносили нехитрые ответы, а в глазах обоих горел тот самый свет, в котором было столько счастья и умиротворения, сколько они и сами едва ли сознавали.