Старуха Ли тут же перебила:
— И как же им помочь?
— Про тётушек в их деревне болтают немилосердно, — с короткой паузой проговорил Чэнь Чэнь. — Но Сяо Цянь прав: платить тем, кто за глаза поливает нас грязью, тошнотно. Оказывать услугу всем подряд я не намерен. Однако ведь не все там сплетничают. Наверняка кто-то заступался за наших? Вот им-то и стоит протянуть руку.
Ван Гуйчжи засомневалась:
— А остальные тогда не станут шипеть ещё злее?
— Так надо объявить во всеуслышание, почему мы обошли их стороной, — невозмутимо ответил Чэнь Чэнь. — К тому же мы выделим тех, кто не молчал. Получив от нас поддержку, они заступятся за тётушек с ещё большим пылом. В одиночестве наши родные уже не останутся, и ситуация сама собой переменится.
— Вот это дело! — расплылся в улыбке Чэнь Цянь. — А то ишь чего захотели: языками чешут, а мы им добродетель подавай! Мечтать не вредно. Четвёртый брат отлично придумал — заденет их за самое живое. Завидят, как соседи богатеют, — быстро прибегут подставлять плечи и налаживать отношения, если только сами не найдут другой способ разбогатеть.
— Именно так, — кивнул Чэнь Чэнь.
Чэнь Сян загорелся этой идеей, но тут же уточняющим тоном спросил:
— А как же Лицзягоу и Гуаньтан, о которых ты говорил ранее? Им от ворот поворот?
Тётушка Лю замерла, порываясь что-то сказать, но так и не решилась.
Чэнь Чэнь заметил её замешательство и произнёс:
— В Лицзягоу и Гуаньтане всё остаётся в силе: перец они сажать будут. А жителей из деревни тётушки мы просто пригласим на подработку.
— А наши деревенские? — растерялся Чэнь Цзяньдан.
Поселковых нанимали уже два года, традиции не меняли.
— И наших нанимем, — ответил Чэнь Чэнь. — Посадки расширяются, работы прибавится. Потребуются лишние руки, вот недостающих людей и наберём у тётушки.
Старуха Ли усомнилась:
— Да далековато ведь... Почти два часа пешком в один конец. Кто ж пойдёт?
— Будем возить на грузовике, — просто ответил Чэнь Чэнь. — Обеды пусть берут с собой. Горячую воду мы дадим, захотят скооперироваться и готовить вместе — пожалуйста. Главное, вопрос с пропитанием они решают сами, а с нас — доставка. Утром забираем, вечером привозим. Хлопотно немного, но на машине это дело десяти минут.
Дорога Юнпин открыта, грузовикам ходить — одно удовольствие.
Все переглянулись: решение и правда выходило толковым.
— И то верно! — обрадовалась Старуха Ли.
Чэнь Сян подытожил:
— Значит, так и поступим. Главное, чтобы семья не осталась в убытке.
— Не останется, — заверил Чэнь Чэнь. — Но торопиться некуда: осенний перец уже в земле. Расширяться будем со следующего года. В Лицзягоу и Гуаньтан я пока зашлю весточку, а в деревне тётушки подождём до весеннего сбора.
Чэнь Сян кивнул:
— Тогда в Лицзягоу и Гуаньтан я съезжу сам, всё расскажу. Кстати, сколь отводить на каждый двор?
— По полму, — ответил Чэнь Чэнь.
Чэнь Сян прикинул в уме и согласился:
— Идет. Завтра с утра и отправлюсь.
Потолки в горнице сгущали сумерки, родные ещё некоторое время переговаривались о бытовых мелочах, после чего разошлись по своим комнатам.
Лю Дунсюэ терпела всю дорогу до дома, но, едва шагнула за порог, не сдержалась:
— Сяо Чэн, спасибо тебе.
Чэнь Чэнь мягко улыбнулся:
— Тётушка Лю, ну за что благодарить? Старосты и парторги из Лицзягоу и Гуаньтана несколько раз пороги обивали, просили со слезами на глазах. Появилась возможность — грех не пойти навстречу. С остальным это никак не связано.
— И всё равно спасибо, — тихо, с притаённой грустью в голосе ответила Лю Дунсюэ. — Я же знаю, как им там тяжело приходится. Но переступить через себя, пойти к ним с деньгами или зерном... Не смогла бы. А теперь у них появится возможность выращивать перец. Считай, хоть как-то выполнила свой материнский долг.
С тех пор как два года назад Чжоу Пиншунь и Чжан Гуйхуа попались на обмане и были выставлены за дверь, общение между ними прекратилось. Чжан Гуйхуа, правда, по своей неистребимой наглости пару раз приходила, но Лю Дунсюэ даже смотреть на неё не желала. А Чжоу Пиншунь раз сказал, что не переступит порог, — и словно отрезал.
Как бы ни была обижена мать, а всё же ребёнок — родная кровь, вынянченная на руках. Переболев гневом, Лю Дунсюэ подспудно продолжала тревожиться, особенно о слабеньком внуке Юаньюане, которому вечно требовались лекарства да уколы. Но пойти навстречу сыну, наделавшему столько глупостей и показавшему полное нерадение, гордость ей не позволяла. Оставалось лишь тихо вытирать слезы по ночам.
Теперь же, когда Чэнь Чэнь предложил отдать часть посадок под перец деревне Лицзягоу, для семьи Пиншуня открывался настоящий спасительный круг. Если не лениться и усердно работать на земле, на лекарства и пропитание для Юаньюаня точно хватит.
Чэнь Чэнь понимал её чувства и мог только вздохнуть: материнское сердце не ведает покоя. Чжоу Пиншуню, по-хорошему, помогать не за что, но, видать, задолжал ему кто-то на том свете хороший поступок, раз в этой жизни у него оказались такие въедливые и заботливые деревенские вожди.
— Всё наладится, тётушка Лю.
— Да мне и сейчас хорошо, — улыбнулась Лю Дунсюэ, вытирая уголки глаз. — У моих родных в Лю ростки лотоса прижились, у Пиншуня со следующего года перец пойдёт. Зачем мне ещё изводиться?
Житейские обиды и радости переплетаются постоянно. Лю Дунсюэ последние годы жила в тепле и сытости, частенько повторяя, что под старость лет урвала кусок счастья, попав в семью Чэнь.
* * *
На следующее утро Чэнь Сян, как и обещал, отправился в Лицзягоу и Гуаньтан. Встретившись со старостами, он сразу выложил все условия: каждому двору выделяют по полму земли под перец, требования к качеству жесткие — не нравится, можете не участвовать.
Да разве от такого отказываются?
Старосты обеих деревень едва со страху не перекрестились, а после расплылись в счастливых улыбках. Два года мольбы и поклонов — и вот он, долгожданный шанс! В Деревне Пинба люди начинали точно так же, так с чего бы им выкаблучиваться?
Новость о том, что со следующего года в Лицзягоу и Гуаньтане каждая семья получит по полму под перец Чэньши, разлетелась по окрýге со скоростью лесного пожара. В двух деревнях-избранницах стоял такой гвалт и ликование, будто наступала пора посадки весеннего перца; а те селения, что не выбрали, естественно, испытывали разочарование и тоску, кусая локти из-за упущенной возможности.
Что до жителей Деревни Пинба...
Отношение у людей сложилось разное, но большинство отнеслось к вести удивительно здраво. За последние два года сельчане поднялись на ноги, нащупали свои истоки дохода и за каждую копейку, как прежде, уже не тряслись. А те, у кого не было дополнительных заработков, рассудили трезво: в Лицзягоу и Гуаньтане сажают всего по полму, а у них — по целой му! Да и высаживать перец они начали на пару лет раньше, первыми выбившись из нужды.
Глядя на суету в Лицзягоу, жители Пинба узнавали в них самих себя несколько лет назад — таких же оборванных, мечтающих зацепиться за дело семьи Чэнь и вырваться из нищеты. Это чувство общности породило неожиданную великодушную снисходительность.
В деревне то и дело слышались разговоры:
— По радио же передавали: само руководство из столицы похвалило наш перец Чэньши и всю Деревню Пинба упомянуло! Раз уж нас отметили на самом верху, надо держать марку, не позорить имя!
— Вот именно! Теперь про нашу Деревню Пинба вся страна знает, нельзя в грязь лицом ударить.
— У нас земли под перец вдвое больше, да ещё и на специях зарабатываем. Куда нам ещё жадничать?
— Золотые слова!
— Если из-за нашей зависти мы семье Чэнь подгадим, нас же первые столичные начальники и засмеют. А то и вовсе лишат права перец сажать!
— Ну уж нет! Я с этого перца семью кормлю. Кто надумает нашей деревне вредить — лично пасть порву!
— Ха, будто я в стороне останусь!
— Пусть только попробуют зыком закрутить, я им быстро пару загривков навешаю, чтоб не болтали лишнего!
Конечно, найдутся и те, кому вечно всего мало, но подобные голоса быстро заглушались деревенским сходом. Соседи мигом заткнули рты недовольным, стыдя за неблагодарность.
Деревенская ругань — штука суровая и бьет без промаха. Члены семьи Чэнь, слыша подобные разговоры, только улыбались про себя: крепче всего людей связывает общая выгода да гордость за собственное имя.