На следующий же день приехали монтёры устанавливать телефон. Дело это оказалось непростым и хлопотным, так что Чэнь Чэнь с Ду Синвэем почти весь день провели рядом с мастерами, пока те прокладывали линию и настраивали аппарат.
В те времена телефон считался редким дивом, и деревенские со всей округи сбегались позевать на невидаль — точно так же, как и раньше при каждом появлении чего-то нового. Впрочем, домочадцы Чэнь к подобному паломничеству давно привыкли.
О чём там шушукались в деревне — дело десятое, но семье Чэнь душевности было не занимать: если кому из односельчан требовалось срочно позвонить, прогонять никто не стал бы. Разумеется, за разговор причиталось платить — телефонная связь в те годы стоила немалых денег, и брать чужие расходы на себя Чэни не могли.
Все последующие дни Чэнь Чэнь учился у Ду Синвэя уходу за машиной и тонкостям ремонта, а по вечерам помогал домашним заквашивать перец.
Работа изматывала, зато в жизни появилась твёрдая уверенность и светлая надежда.
Да и во всей деревне царил небывалый подъём. Каждое утро люди несли со своих огородов свежесобранный перец на продажу. У подрастающего поколения — Чэнь Бэя и Чжоу Пинъаня — тоже имелась ответственная задача: вести учёт. Стоило кому-то принести урожай, мальчишки тут же взвешивали стручки и записывали цифры в амбарную книгу. Дело нехитрое, и парни бойко справлялись со своими обязанностями.
Жизнь текла размеренно и ладно. К тому моменту, как Чэнь Чэнь освоил вождение, сбор весеннего перца как раз подошёл к концу.
Среди крестьян шёл уговор: как только соберут весь весенний урожай, Чэнь Чэнь сразу выплатит деньги. Чтобы сдержать обещание, а заодно испробовать свои силы за рулём грузовика, за день до расчёта Чэнь Чэнь сам отправился в уездный город за наличными.
Ду Синвэй, не решаясь отпустить его одного, устроился на пассажирском сиденье рядом.
Впрочем, Чэнь Чэнь водил уверенно. Хотя дорога оставляла желать лучшего, она всё же не петляла горным серпантином, где малейшая оплошность грозит катастрофой. Просёлок хоть и был разбитым, зато шёл относительно ровно, а редкие повороты оказывались плавными, так что вести машину удавалось без особого напряжения.
По пути Чэнь Чэнь заметил, что стройка кипит вовсю: на подступах к уездному центру уже успели выровнять и укатать приличный участок трассы.
— Так быстро? — удивился Чэнь Чэнь.
— В этом году власти положили за работу на дороге неплохие деньги, — пояснил Ду Синвэй. — Крестьянам в деревне каждую копейку добывать тяжело, вот народ и повалил валом. А когда рук много, то и дело спорится.
Чэнь Чэнь искренне обрадовался:
— Раз у людей появился приработок, это замечательно.
— Ещё как, — согласился Ду Синвэй.
На самом же деле слово «замечательно» даже близко не передавало сути — всё складывалось просто наилучшим образом. Из-за вечной хлопотни Чэнь Чэнь и Ду Синвэй редко прислушивались к слухам, а между тем народ проникся к ним глубокой благодарностью. Нынче в уезде каждый знал: дорогу строят сообща — уездное правительство, семья Чэнь и Ду Синвэй. И коль скоро Чэнь и Ду Синвэй вложили свои средства, получалось, что за труд мужикам платят именно они!
«Да ведь деньги, что мы получаем на стройке, даны из кармана Чэней и Ду Синвэя!»
В сознании каждого рабочего крепко засела эта простая истина.
Век гнувшие спину на полях, они помнили прежние времена: если раньше и отправляли на дорожные работы, то из-под палки да без всякой платы. Жили впроголодь, не ведая, принесёт ли завтрашний день хотя бы горсть корма. Со временем государство окрепло, законы стали мягче, но жизнь земледельцев лёгкой не назвала бы ни одна душа. Наличности на руках вечно не хватало. Переступая порог универмага, крестьяне лишь тоскливо вздыхали над товарами — купить ничего не могли, ибо законных заработков не водилось, а скудные заначки берегли на случай болезни или лихой беды.
И вдруг перед ними открылась живая возможность подработать — и всё благодаря строительству этой самой дороги!
Потому в каждой семье, чей кормилец устроился на стройку, от мала до велика благословляли и Чэней, и Ду Синвэя.
О семье Чэнь в округе судачили на каждом углу: перемывали косточки, хвалили заквашенный перец, восторгались дорогой и с замиранием сердца перечисляли диковинные вещи в их доме. Люди завидовали, но завистью белой, без тени злобы или обиды — ведь благодарность перевешивала всё.
О Ду Синвэе городили не меньше: о его жизни за двадцать с лишним лет можно было выпустить целую повесть. Раньше во всех окрестных деревнях его знали как человека лютого да опасного, от одного имени которого пробирал мороз. Но теперь отношение к нему круто изменилось.
Ну и что с того, что характер у него суровый? Человек выложил огромные деньги на благо всей округи! Да и если подумать хорошенько: не будь он сам крутого нрава, давно бы уже сгнивал в земле.
Такова уж человеческая природа: получив добро, люди становятся мягче и снисходительнее. То, от чего прежде в страхе отворачивались, теперь уже не казалось таким уж злодейским и пугающим.
Словом, сложившееся положение было только на руку и Чэням, и Ду Синвэю.
Забрав деньги из банка, они благополучно вернулись в деревню. Чэнь Чэнь прошёл весь путь без единого промаха, доказав, что усвоил науку вождения на отлично. Дома все ликовали, а братья Чэнь Цун и Чэнь Цзинь даже сцепились в споре за право учиться следующим. В итоге Чэнь Цун каким-то образом выторговал себе первое место.
Ду Синвэй раньше сам вызвался их учить, так что Чэнь Чэнь не стал вмешиваться. Он уселся сверять ведомости, составленные Чэнь Бэем и Чжоу Пинъанём, а завершив проверку, созвал мальчишек, и троица отправилась разносить деньги по дворам.
Для деревни расчёт стал настоящим праздником. Лица людей расплывались в счастливых улыбках, а глаза щурились от умиления.
— И зачем только сами принесли! Сказали бы слово — мы бы сами к вам прибежали! — растроганно причитала одна из тётушек, сжимая в ладони купюры.
Чэнь Чэнь улыбнулся в ответ:
— Так положено, тётушка. К тому же сейчас у всех полно работы в поле, вот мы и решили разнести сами, чтобы никого не отвлекать.
— Ой, да какие же вы заботливые, душеньки! — рассыпалась в похвалах женщина.
Получив деньги, односельчане, и без того души не чаявшие в Чэнях, устремились навстречу парням с дворовым гостеприимством: наперебой сулили добрые пожелания, потчевали чаем, подавали свежую воду — принимали точь-в-точь как самых почётных гостей.
Честно говоря, от подобного пыла Чэнь Чэню становилось даже не по себе. Не рискуя задерживаться в гостях, он прикрывался отговоркой вроде «нам ещё к следующим идти» и поспешно ретировался. Чэнь Бэй и Чжоу Пинъань семенили следом — на их лицах радость перемешивалась с явным замешательством.
— Раньше-то они к нам с такими нежностями не лезли, — пробурчал Чэнь Бэй.
— Когда звонкая монета в кармане завелась, у любого настроение поднимется, — разумно заметил Чжоу Пинъань.
— И то правда, — хмыкнул Чэнь Бэй. — Будут деньги — и жизнь пойдёт на лад. Этому только радоваться надо.
Все трое с самого утра и до поздних сумерек сбивались с ног, обойдя всю деревню, пока не закрыли последние расчёты. Счастье ещё, что Чэнь Чэнь заранее подумал о мелких купюрах и разменял деньги в банке — иначе мелких банкнот просто не хватило бы, и дело затянулось бы ещё на день.
Умотавшиеся за день братья валились с ног и отправились спать, но деревня и не думала утихать.
В эту ночь яркий свет горел в окнах куда чаще обычного. Под высоким звёздным пологом вспыхивали россыпи огоньков, и за каждым окошком витало приподнятое, радостное возбуждение — от мала до велика.
Взрослые бережно припрятывали заработанные за день деньги. Деревенская детвора, чутко ловившая настроение старших, едва проведав, что в доме завёлся капитал, начинала вовсю выпрашивать сладости. Родители, души не чаявшие в чадах, с улыбкой обещали купить конфет при первой же поездке в город, и звонкий детский смех, казалось, готов был пробить крыши и взмыть к самым звёздам.
— И когда только они станут закупать сушёный перец?
— Так его сперва просушить надо как следует!
— Если так, то с нашего-то му перца выйдет едва ли не несколько сотен юаней!
— Будто я без тебя не знаю!
— Да я ж от радости! Хоть бы Чэни поскорее забрали сушёный стручок. Вот тогда у нас в руках зазвенят настоящие деньги, и заживём по-человечески!
— И не говори, сосед!
* * *