Стоило этим словам прозвучать, как родня Чэнь, ошеломлённая услышанным, разом уставилась на Чжэн Чанхая. В их взглядах читалась такая ярость — казалось, они готовы были изрезать его живьём.
Под этим тяжёлым, испепеляющим укором Чжэн Чанхай покрылся холодным потом.
— Неправда! — поспешно выдавил он. — Я вовсе не...
— Заладил «неправда»! — Старуха Ли, душой болевшая за дочь, едва не задыхалась от обиды. — Твоя маменька на глазах у всего вашего семейства с неё одежду срывала! А в избе той — и мужики, и бабы, и стары, и малы! И ты после этого смеешь открещиваться?!
Лицо Чжэн Чанхая окончательно помертвело.
Сдёрнуть с женщины платье при посторонних мужчинах — это не просто срам на всю деревню. В народных глазах такое ничем не отличается от клейма бесстыжей гулящей бабы! С каким лицом Цзяньлань после этого ходить по земле? Это же прямая дорога на петлю!
Чем дальше Старуха Ли об этом думала, тем больше в ней закипала желчь. Она с размаху грохнула ладонью по столу:
— Чжэн Чанхай! Глухой ты, что ли?! Отвечай!
Тот лишь сжался и пролепетал:
— Я бы... я бы ни за что не позволил им сорвать с Цзяньлань платье...
Видя, что мать от гнева вот-вот чувств лишится, Чэнь Цзяньдан поспешил перехватить разговор. Повернувшись к сестре, он спросил:
— Цзяньлань, когда эта свора намеревалась тебя обыскивать, где был Чанхай?
Чэнь Цзяньлань перевела взгляд с кипящей гневом родни на мужа — подбородок у него налился синяком, а в глазах застыл смертельный испуг. Сжалившись, она всё же сказала правду:
— Его старший брат скрутил. Чанхай рвался, хотел за меня вступиться.
Чжэн Чанхай облегчённо перевёл дух и тут же горячо добавил:
— Цзяньлань — моя жена! Я никому не позволю так с ней поступать...
Чэнь Цзяньцзюня аж перекосило от бешенства:
— Твоя паскудная мамаша вместе с сестрёнкой и её муженьком позарились на деньги, что мы одолжили Цзяньлань! А вся остальная орава вознамерилась силой раздеть нашу сестру! Чжэн Чанхай, вы там в своём роду совсем страх потеряли?! Решили, что за родню Чэнь вступиться некому?!
— Нет! Что ты! — Чжэн Чанхай заотмахивался обеими руками.
— А какого хрена ты тогда молчишь?! — рявкнул Цзяньцзюнь, сорвав голос.
— Цзяньцзюнь! — грозно осадил его Чэнь Сянву.
— Второй брат! — в один голос с отцом крикнула Чэнь Цзяньлань.
Хоть остальные Чэни тоже кипели от обиды, от такого оглушительного крика все поневоле вздрогнули. Ду Цзюань и Янь Чуньмэй, выбравшиеся из кухни, молча вытащили из горницы вытаращивших глаза ребятишек — Чэнь Хуайцина с малышнёй, — чтобы те не слушали взрослую грязь.
Чжэн Чанхай окончательно побледнел. В душе у него смешались страх и глухая обида на грубые слова деверя.
Чэнь Сянву тяжёлым взглядом припечатал второго сына к месту:
— Держи язык за зубами! Дело решай, а про родителей рот не разевай!
Чэнь Цзяньцзюнь норовил возразить, но под взглядом отца всё же сдержался. Разум взял верх: если сейчас смешать Чжэн Чанхая с грязью и заставить чувствовать себя последним ничтожеством, тот, может, и не дерзнёт выместить злобу на роде Чэнь, но вот жить с Цзяньлань нормально уже не сможет.
В их семье всем заправляла Цзяньлань, но если между мужем и женой пробежит чёрная кошка, лада в доме не видать. И расплачиваться за всё опять придётся сестре.
Потому Цзяньцзюнь через силу проглотил готовые сорваться проклятия.
— Второй брат, — с глубоким вздохом произнесла Чэнь Цзяньлань, сохраняя удивительное спокойствие. — Ты же сам знаешь, кем он приходится в родне Чжэн. Неужто думаешь, что свекровь станет его слушать?
Чжэн Чанхай горько опустил голову, готовый сквозь землю провалиться от стыда. Позор давил его до судорог.
— Чанхай, — повернулась к нему Цзяньлань. — Ты уж не обижайся, что я при всех тебя стыжу и слова не подбираю. Каковы твои родичи — вся деревня давно знает, тут секретов нет. Как ты мучился, как я выбивалась из сил — неужто мои родители да братья с невестками не видели? Своё решение я менять не намерена: раз твоя мать, сестрица с муженьком да прочие деверья переступили черту и так со мной поступили, жалости от меня не жди. Миндальничать я с ними больше не стану.
Губы Чжэн Чанхая дрогнули, он с трудом выжал из себя:
— Но... они же всё-таки моя родная кровь.
— Знаю, — отрезала Цзяньлань спокойно и буднично, точно обсуждали они не семейную драму, а то, чем засадить огород — репой или капустой. — Я ещё вчера тебе выложила: хозяйство мы разделили. Почитание матери, что мне положено как невестке, я исполню до гроша. Но всё остальное вороньё меня отныне не касается. Ты меня услышал?
Разве мог Чжэн Чанхай не понять?
Из уважения к сыновнему долгу и его мужскому достоинству Цзяньлань по-прежнему готова посылать свекрови подарки к праздникам. Но вот братьев, сестёр и прочих прихлебателей, что вчера стаей накинулись на её дом, она для себя похоронила.
Десятилетиями родня Чжэн вытирала о него ноги, выработав в нём привычку молча гнуть спину и терпеть. А глухая привязанность к «родной крови» не позволяла ему вот так взять и вычеркнуть братьев и сестёр из жизни.
Чжэн Чанхай в муке зажмурился, не в силах вымолвить ни слова.
Родня Чэнь глядела на него с нескрываемым презрением. Особенно закипал Чэнь Цянь: «Жёнку с детворой в грязь втоптали, самого чуть не искалечили, а он всё сопли жуёт?!»
Не выдержав, Чэнь Цянь подал голос:
— Дядюшка! Моя тётка с тобой столько лет живёт, детей выпестовала, у вас уже внуки подрастают! Неужто ты из-за того, что твоя родня на неё напала, а она не дала себя в обиду, решишь с ней враждовать?!
— Нет! Что ты такое говоришь! — испуганно вскинулся Чжэн Чанхай. — Мы же с Цзяньлань столько лет вместе прожили! Какая вражда?!
Обычно племяннику дерзить дяде считалось верхом невоспитанности. Но Чжэн Чанхай был настолько раздавлен горечью, что даже не заметил укора от младшего, а остальные Чэни лишь ждали его окончательного решения, не обращая внимания на выходку Чэнь Цяня.
Лишь Старик Чэнь Сянву бросил на внука мимолётный строгий взгляд, но сдержался и не молвил ни слова.
Тут уже не вытерпел Чэнь Цзянье:
— Чанхай, так ты скажи прямо: что у тебя на уме?
Чжэн Чанхай глухо, сорванным голосом выдавил:
— Я... я не знаю...
В горнице завладело тяжёлое, гнетущее молчание.
Понять его, конечно, можно было: кровные узы не разрубить в один мах. Но понимать — одно, а терпеть — другое. Чжэн Чанхай был чужаком, зятем, и его метания ни на грош не стоили против обиды родной дочери, сестры и тётушки. Семья Чэнь прониклась к нему полным отчуждением.
Ван Гуйчжи повернулась к золовке:
— Цзяньлань, раз уж хозяйство разделили, вы что же — так и останетесь жить под одной крышей?
Чэнь Цзяньлань лишь развела руками:
— Невестка, сама знаешь, каково там. Дом-то у Чжэнов один-единственный. Куда нам податься, если не туда?
— Да разыгрались вы! — тут же подала голос Старуха Ли. — Сейчас-то ты их пугнула, а если у них от обиды желчь вскипит и они снова какую пакость задумают? Не станешь же ты день и ночь на пороге сидеть да вороньё сторожить!
— За это не переживай, матушка, — ответила Цзяньлань. — А-Лян с Чуньпин теперь тоже отдельно от прочих свой ломоть едят. Даже если мне отлучиться придётся, дома всегда кто-нибудь из наших останется.
Старуха Ли насупилась:
— Всё равно не дело. Наорится вор — отдохнёт, а сторожу и сомкнуть глаз нельзя! Сколько ты так продержишься?
Слушая, как мать, деверь да невестка в открытую перебирают грехи его семейства, Чэнь Чэн заметил, что Чжэн Чанхай потемнел ликом ещё пуще. Оно и понятно: обсуждать его родных прямо в глаза — всё равно что прилюдно топтать его достоинство.
Понимая, что этот разговор затянется до вечера, Чэнь Чэн про себя вздохнул и протянул откупоренный флакон с мазью:
— Дядюшка, нанеси лекарство.
Чжэн Чанхай, сбитый с толку и сгорающий от стыда, дрожащей рукой принял пузырёк:
— С-спасибо...
Чэнь Чэн заметил, как мелкой дрожью бьются его пальцы.
— Мазь кровь разгоняет, синяки снимает, — негромко добавил Чэнь Чэн. — Нанеси на ссадины и разотри получше, чтобы запёкшаяся кровь разошлась. Так быстрее заживёт.
— Ладно... — сипло пробормотал тот.
Видя, что дядюшка готов сгореть со стыда и с радостью провалился бы сквозь землю, а бабка Ли всё подливает масла в огонь, Чэнь Чэн подошёл к спорящим женкам и вмешался:
— Тётушка, раз такое дело... Не лучше ли вам поставить собственный дом да отстроиться отдельно?
Чэнь Цзяньлань опешила:
— Переехать?
— У Чжэнов народу много, под одной крышей теснота несусветная, — подхватил Чэнь Чэн. — Раз уж хозяйство разделили и душой друг к другу не лежите, к чему давить друг друга в одной избе? Поставьте свой дом, да живите спокойно.
Ван Гуйчжи всплеснула руками, поддакивая:
— А ведь Сяо Чэн дело говорит! Коли дело дошло до такой вражды, надо ставить свою избу. Чем дальше друг от друга, тем проще дышать.
— И то верно, — поддержала её Старуха Ли. — Цзяньлань, нечего медяки копить, когда на кону покой. В одном доме житья всё равно не будет, рано или поздно опять коса на камень найдёт. Срубите собственный уголок, станете сами себе хозяевами. И ничьих косых взглядов больше терпеть не придётся!