Застолье затянулось доброго часа на полтора.
Чэнь Сян сидел в окружении троих сыновей и внуков, беспрестанно подкладывавших ему то сочных кусков, то горячего бульона. Даже Ду Синвэй, хоть и оставался гостем, пил с дедом наравне. Старик захмелел от души и до того развеселился, что теперь каждый в комнате казался ему милейшим человеком.
Недаром говорят: ничто так не сближает, как добрый хмельной стол. За время обеда Синвэй сошёлся с домочадцами Чэнь куда короче. В глазах деревенских он выглядел человеком невиданного кругозора: знал обо всём на свете, рассказывал о таких вещах, о которых в глуши и сообразить не могли, да так складно, что слушать его было одно удовольствие. Едва беседа завязалась, как хозяева принялись донимать гостя расспросами о том да о сём. Синвэй отвечал охотно, и каждое его слово вызывало взрывы искреннего изумления.
Чэнь Чэнь краем уха уловил, как старуха Ли шепчется с невестками:
— А я-то раньше думала, у Ду Синвэя соплями нрав перемазан. Смотри-ка: обо всём разглагольствует, на каждый вопрос отвечает — и ни капли не раздражается.
— И не говорите, матушка, — поддакнула Ван Гуйчжи. — Наслушались мы деревенских сплетен, вот и казался он лютым. А на деле совсем другой человек!
— Будешь ты слушать болтунов, — фыркнула старуха Ли. — У них что ни день, то новая брехня.
— Твоя правда, — согласилась Фэн Чжаоди.
Чэнь Чэнь с улыбкой слушал эти перешёптывания. Сердце наполнялось тихим удовлетворением.
Посуду со стола уже унесли на кухню и перемыли, мусор с пола подмели. Мужики продолжали толковать о своём, а ребетня вертелась рядом, с боем вырывая друг у друга сладости. Старуха Ли, которую эта грызня быстро допекла, без лишних слов выставила всю малотню за дверь, погрозив, что никто не получит ни конфетки. Детишки тут же притихли и шёлковыми убрались прочь.
Синвэй оставался в центре внимания, а Чэнь Чэнь не сидел истуканом — то принесёт чего, то отнесёт, снуя по дому.
К тому моменту, как за окнами стемнело окончательно, пришла пора расходиться — зимние вечера коротки, да и спать пора. Завершив рассказ о чудо-технике — телевизорах, вызывавших у деревенских бурный восторг, Синвэй поднялся и начал прощаться. Хозяева принялись уламывать его посидеть ещё немного, но он вежливо отказался. Тогда его стали зазывать в гости почаще, и на это Синвэй согласился с охотой.
Кузены Чэнь Чэня вместе с Чэнь Цянем пошли провожать гостя до ворот. Чэнь Цянь, давно сошедшийся с Ду Синвэем, бросил со всей простотой:
— Брат Синвэй, заглядывай к нам почаще!
— Договорились, — улыбнулся Синвэй.
На узкой дорожке перед двором звучали прощальные любезности. На глазах у всей родни Чэнь Чэнь не мог позволить себе ничего лишнего, поэтому лишь негромко напутствовал:
— Придёшь домой — сразу ложись отдыхать.
Синвэй выпил за вечер немало крепкого алкоголя и свалил не одну пиалу наваристого куриного бульона. От хмеля голова оставалась ясной, но от сытной еды и тёплого семейного приёма в груди разливалась сладкая истома. Глядя на чёткий профиль Чэнь Чэня в призрачном свете луны, Синвэй страстно захотел сгрести юношу в охапку и утащить к себе домой.
Разумеется, о подобном нечего было и думать. Сдавив порыв, Синвэй лишь коротко откликнулся, поспешно отведя взгляд, после чего повернулся к остальным:
— Возвращайтесь в дом, холодает.
— Смотри под ноги, темно же!
— Не беспокойтесь.
Проводив гостя, родня не долго просидела в сборе. Вскоре все стали разбредаться по своим дворам. Чэнь Чэнь перекинулся парой слов со старшими и тоже отправился к себе.
К тому времени как юноша уже погрузился в полудрёму, Чэнь Цзянье с Лю Дунсюэ вернулись в свою половину дома. Улёгшись в постель, Цзянье долго ворочался, не в силах уснуть.
Дунсюэ клонило в сон, но шуршание одеяла и вздохи мужа не давали забыться. Когда Цзянье в очередной раз перевернулся с боку на бок, она не выдержала:
— Цзянье, ты чего не спишь? О чём думаешь?
Чэнь Цзянье замер.
— Ты ещё не заснула?
— Да разве с твоей круговертью уснёшь? — с кротким вздохом ответила она.
— Всё-всё, лежу тихо. Спи.
— Да что с тобой такое-то? — настаивала Дунсюэ.
Помолчав немного, Чэнь Цзянье рассказал ей о дневном разговоре Чэнь Чэня с мастером Хао — о затее провести в новый дом водопровод. Днём, когда ходили к ручью Сикоу, Лю Дунсюэ к самой воде не спускалась, поэтому о замысле пасынка слышала впервые. От неожиданности она аж приподнялась на локте:
— Так до речки оттуда рукой подать, зачем город городить?..
— Подать-то подать, — глухо отозвался Цзянье. — Да Сяо Чэн загорелся этой идеей. И с мастером Хао уже обо всём договорился.
Дунсюэ озадаченно смолкла, не зная, что и сказать.
— Мастер Хао предупредил: если только мы одни тянуть воду будем, всё оборудование придётся покупать на свои, — продолжал Чэнь Цзянье. — Даже самый невзрачный насос выйдет в тысячу, а то и во все две тысячи юаней. Кажется, дороже самой постройки обойдётся!
В темноте спальни раздался отчётливый выдох — Дунсюэ ахнула:
— Сколько?! Да откуда ж такие деньги-то?!
Чэнь Цзянье только неопределённо угукнул. Повисла тяжёлая тишина. Оба молчали, переваривая услышанное, и со стороны могло показаться, будто в комнате давно царит глубокий сон.
Лишь спустя долгое время Лю Дунсюэ подала голос:
— Днём, когда куру ощипывали, свекровь обмолвилась: забродивший перец аккурат до Нового года поспеет. Кабы успеть продать партию до праздников, так закроем все долги за стройку, да и Новый год встретим спокойно, без нужды.
От долгого лежания и подступающей дремоты её голос звучал тихо и мягко:
— Если выручим деньги за перец, на нашу долю выйдет не меньше двух тысяч. Разве не хватит их на этот водопровод? А коли и придётся добавить, так совсем немного, верно?
Под конец в её тоне проскользнуло сомнение. Чэнь Цзянье сразу понял, к чему она клонит. Изумление, радость, глубинное облегчение и благодарность переполнили его грудь с такой силой, что перехватило дыхание. Он повернулся к жене, пытаясь разглядеть её лицо в скупом лунном свете, пробивавшемся сквозь щели ставенок, но видел лишь мягкие очертания.
— Ты... серьёзно отдашь эти деньги? — с запинкой спросил он.
Её голова чуть качнулась на подушке. Пусть в темноте глаз было не разглядеть, Цзянье чувствовал, что Дунсюэ тепло улыбается.
— Воду-то в наш дом проведут. Всем нам пользоваться, так с какой стати Сяо Чэну одному разоряться? Мы и должны заплатить.
— Я и сам так думывал, — понизив голос, признался Цзянье. — Да только у Сяо Чэня свои расчёты.
— Это какие же? — не поняла Дунсюэ.
— Твердит: мол, за дом и землю платите вы, а водопровод — это его забота.
Лю Дунсюэ лишь вздохнула. Чему тут удивляться? Пасынок всегда так поступал.
— В его характере. Он и раньше сколько всего в дом накупал — и ни гроша от нас не взял обратно.
Чэнь Цзянье вспомнил дневную фразу сына — фразу, от которой у отца одновременно щемило сердце от досады и раздувало грудь от гордости:
— А на мои возражения заявил: «У меня денег больше, чем у тебя, папа».
Лю Дунсюэ тихонько хмыкнула. Под тёплым одеялом Цзянье нащупал шершавую ладонь жены и крепко сжал её:
— Упёртый он. Мне его не переспорить, придётся уступить.
Дунсюэ прижалась ближе:
— Главное — сыновья забота. Что ещё отцу для счастья надо?
В темноте шуршала ткань. Глухое согласное «и то правда» из уст Цзянье потонуло в ночном безмолвии.
* * *
Дни потекли ровной, неторопливой чередой. Мужики поутру ходили в лес за дровами да таскали воду из пруда, а Чэнь Чэнь несколько дней помогал Лю Дунсюэ перебирать просушенную старую вату для стеганок. Окончив хлопоты, семейство залегло на зимнюю спячку.
Покупая в своё время угольную печурку, Чэнь Чэнь рассчитывал, что Сяо Бэй и Пинъань будут заниматься в тишине и тепле у себя в комнате. Однако оба малых наотрез отказались сидеть по углам и облюбовали для уроков круглый стол в небольшой гостиной. Чэнь Цзянье и Лю Дунсюэ, боясь помешать школярам, ходили на цыпочках, а мелкую работу, если та не требовала долгих часов, старались переделать во дворе, на морозце, лишь бы не шуметь над ухом у ребят.
Чэнь Чэнь пару дней понаблюдал за этой благоговейной тишиной и не выдержал. Принялся выпроваживать братьев к себе в комнату: мол, марш к рабочему столу! Но парни упёрлись.
— Брат, в гостиной печка и так вовсю жарит, зачем нам уходить? — недоумевал Сяо Бэй.
— Затопим вторую печку, подкинем угля — за пять минут комната прогреется, не замёрзнете, — спокойно возразил Чэнь Чэнь.
— Так эта-то уже горит! Зачем уголь попусту переводить? — упорствовал брат.
— Брат Чэнь, Пинъань прав, незачем добро жрать, — поддержал его Пинъань.
— Ах вы бережливые мои! — укоризненно усмехнулся Чэнь Чэнь. — А то, что отец с тётушкой Лю из-за ваших уроков на порог ступить боятся и на холоде мёрзнут, вас не смущает?
Оба парня обомлели, переводя взгляды с брата на родителей, и только тут до них дошло.
— А мы-то думаем, чего они во дворе торчат!..
Сяо Бэй выскочил на крыльцо и закричал:
— Папа, тётушка Лю, идите в дом! Стужа же на улице!
— Да ничего, сынок, не замёрзли мы, — отмахнулась Лю Дунсюэ.
— Ага, руки красные, как свёкла, и «не замёрзли»! — Сяо Бэй подхватил корзину с недочищенной картошкой и затащил в комнату. — Заходите живо, ваш шум нам учиться ничуть не мешает!
Лю Дунсюэ с ножом в руке нерешительно застыла в дверях:
— Мы же переговариваться будем... Вдруг с мысли сбьёмся?
Пинъань уже подгребал веником картофельные очистки в угол:
— Тётушка, да у нас в классе такой орант стоит — и то пишем! Дома по сравнению со школой тишь да гладь.
Супруги переглянулись.
— Ну... если не мешаем, зайдём? — неуверенно переспросила Дунсюэ.
— Заходите-заходите, мороз кости ломит.
Усевшись на прежние места, Сяо Бэй всё же не удержался от подколки:
— Отец, пока мы со всей большой семьёй жили, в доме такой содом стоял — матерь божья! И ничего, как-то учили уроки. Ты чего про это забыл?
Пинъань посмотрел на мать. В доме у Чжоу его маленький племянник постоянно заходился плачем, и мальчик привык делать задания под эти вопли.
— Раньше деваться было некуда, — буркнул Цзянье. — А кабы есть возможность уголок вам уступить, так грех не уступить.
Дунсюэ кивнула. Раньше перебивались кое-как, а нынче, когда жизнь наладилась, хотелось создать мальчишкам лучшие условия — ведь учение в жизни превыше всего.
Сяо Бэй с Пинъанем только переглянулись, не найдя, что возразить на такую трогательную заботу.
Чэнь Чэнь, видя их озадаченные лица, ухмыльнулся:
— Они привычные. Не надо над ними так трястись. Захотят тишины — сами скажут.
— Вот именно! — подхватил Сяо Бэй. — Если будет мешать, сразу гаркнем.
— Ну и ладно, будем сидеть вместе, — рассмеялась Лю Дунсюэ.
Все дружно улыбнулись. Ребята вернулись к тетрадям, взрослые взялись за ножи с картошкой, а Чэнь Чэнь... остался витать в облаках возле тёплой печи.
Картошка, которую чистила Дунсюэ, была мелкой, из погреба, с огрубевшей, сморщенной кожицей. Чтобы сварить её вкусно, шкурку приходилось счищать. Прежде, в нищие времена, никому бы и в голову не пришло скрести кожуру — сожрали бы всё дочиста, ещё и мало показалось бы! Но нынче семья не бедствовала, да и Чэнь Чэнь пару раз высказал своё категорическое «фи» против картошки в мундире с дубовой шкурой, так что Дунсюэ теперь аккуратно её срезала.
Глядя на внушительную кучу очисток на подстеленной ветоши, Лю Дунсюэ со вздохом сокрушилась:
— Эх, кабы нам поросёночка завести! Заварить бы эти очистки с отрубями — экое бы прокормление хрюшке было!