В детстве Ду Синвэю сполна досталось от мачехи: побои и унижения сыпались на него без конца. А если прибавить к этому суровые тяготы той непростой эпохи, жизнь его и вовсе превращалась в сущий ад. Длинный шрам у правого глаза остался на память о «заботе» сводного братца — Ду Фугуя. Говорили, не подоспей тогда вовремя деревенский староста с бригадиром, не отвези они мальчишку в больницу — тот непременно окривел бы.
Но даже загнанный в угол заяц способен укусить. Прежде безответный, забитый ребенок после того случая словно переродился. Когда же он вернулся из больницы, семейство Ду, разъяренное непомерными тратами на его лечение, с удвоенной силой принялось помыкать им и изводить придирками. Терпение Ду Синвэя лопнуло: он вихрем влетел на кухню, схватил тяжелый разделочный тесак и с яростным остервенением принялся крушить всё без разбора.
В деревне о том дне ходили самые невероятные слухи, но в одном сходились все: старики Ду от ужаса свалились в обморок; мачехе лезвием срезало добрую половину волос; Ду Фугуй был избит до полусмерти и, дрожа от первобытного страха, лежал в луже собственной мочи; а отца, Ду Айминя, когда его попытались поднять, ноги вовсе не держали. Остальные домочадцы жались по углам, боясь даже пискнуть, и с немым ужасом взирали на Ду Синвэя, сжимавшего окровавленное оружие.
После этой расправы в семье никто больше не смел и пальцем его тронуть: от мала до велика перед ним трепетали.
Поначалу некоторые сельчане пытались судачить за его спиной — мол, как бы ни были неправы старики и отец, они всё же старшие, родная кровь, нельзя было поступать с ними столь жестоко. Местная ребятня быстро переняла пересуды взрослых: мальчишки дразнили Ду Синвэя в лицо, а то и швыряли в него камнями. Тот не смотрел ни на возраст, ни на родство — ловил каждого и колотил нещадно, не останавливаясь, даже когда обидчик заливался слезами. Когда же разъяренные родители приходили качать права, Ду Синвэй лишь ледяным тоном бросал им в лицо:
— Босому терять нечего, обутого он не боится. Услышу еще хоть слово — переломаю кости. А если ненароком прибью, уволоку тело на дальний склон горы — волкам на растерзание!
Незваные гости задыхались от возмущения, но в те годы порядки были строгими. Случись разбирательство в милиции, виноватыми всё равно выставили бы их — за то, что распускали языки и травили сироту, оставшегося без матери. Словом, справедливости не добился бы никто. Да и кто посмеет тягаться с отчаянным сорвиголовой, которому нечего терять?
В итоге соседям пришлось прикусить языки и строго-настрого наказать своим детям обходить Ду Синвэя десятой дорогой.
Лишь тогда в его жизни наступил долгожданный покой, хотя за ним и закрепилась слава сущего демона. Едва парню исполнилось шестнадцать, он наотрез отрекся от семьи Ду, заявив, что отныне между ними нет никакой связи и их не касается, жив он или мертв. Родня даже не пикнула в ответ — перечить никто не посмел. Его выпроводили со всем почтением, словно провожали зловредного духа мора.
* * *
Выудив эти подробности из памяти прежнего владельца тела, Чэнь Чэнь посмотрел на Ду Синвэя со сложным, противоречивым чувством.
«Хорошо еще, что главного злодея в романе звали иначе, — мелькнула мысль, — а то я решил бы, будто поселился с ним в одной деревне. Характер, прошлое — один в один».
Ду Синвэй почувствовал на себе пристальный взгляд и повернул голову. Они встретились взглядами.
Чэнь Чэнь внутренне вздрогнул, почувствовав неловкость: попался с поличным, пока украдкой разглядывал попутчика. Впрочем, приглядевшись, он понял: пугающей была лишь суровая внешность мужчины. Во взгляде не сквозило ни свирепости, ни затаенной злобы — лишь невозмутимое спокойствие, с каким смотрят на неприметный цветок у обочины.
Оно и понятно: ярость Ду Синвэя обрушивалась лишь на тех, кто пытался сломать его или причинить боль, а в остальном дурных поступков за ним не водилось. Прежний Чэнь Чэнь все эти годы был занят учебой: днем сидел на уроках, после школы либо зубрил книги, либо помогал по хозяйству, да и сам благоразумно избегал лишних встреч. Поступив в старшие классы, он и вовсе перебрался в школьное общежитие и дома появлялся редко.
А Ду Синвэй? Во времена коммуны он исправно выходил в поле зарабатывать трудодни — обычный добросовестный труженик, чья жизнь была неразрывно связана с землей. Пересечься им было попросту негде.
Потому и смотрел он сейчас на Чэнь Чэня как на самого заурядного односельчанина.
Взвесив всё это, Чэнь Чэнь проникся к спутнику не отторжением, а скорее сочувствием. В конце концов, кто станет добровольно надевать на себя личину злодея, если его к этому не вынудят?
— Когда вернулся? — с легкой улыбкой поинтересовался Чэнь Чэнь.
Ду Синвэй явно удивился: он никак не ожидал, что парень заговорит с ним сам. Прежде они едва ли перекинулись парой слов, да и большинство деревенских предпочитало обходить его стороной.
— Несколько дней назад.
Слухи о его приезде уже успели облететь всю деревню, просто голова Чэнь Чэня была забита женитьбой отца, Чэнь Цзянье, и поисками работы в уезде, так что до чужих пересудов ему не было дела.
— И что вдруг привело в родные края? — непринужденно, словно при обычной дружеской встрече, спросил Чэнь Чэнь.
— Дела, — коротко бросил тот.
Чэнь Чэнь проявил деликатность и не стал лезть с расспросами в чужую жизнь.
Тем временем дядя Шэнли закончил оформлять бумаги и прижал к листам круглую печать. Чэнь Чэнь и Ду Синвэй забрали каждый свое письмо-представление, поблагодарили бригадира и один за другим вышли со двора. Чэнь Шэнли, глядя им вслед, лишь озадаченно почесал затылок: и когда это они успели сойтись? Прежде ведь и близко друг к другу не подходили.
Оба направлялись в уездный центр, а значит, путь лежал за околицу, к автобусной остановке.
Шагать плечом к плечу со знакомым человеком и хранить гробовое молчание было неловко. К тому же Ду Синвэй был первым в деревне, кто сумел вырваться во внешний мир, и Чэнь Чэнь рассудил, что добрые отношения с ним точно не помешают.
— Ну и как там, в больших городах? — спросил Чэнь Чэнь.
— Совсем не так, как у нас, — отозвался Ду Синвэй.
Чэнь Чэнь с неподдельным интересом хмыкнул:
— А если подробнее?
Как говорится, на улыбку рука не поднимется ударить. Мягкий тон Чэнь Чэня, его открытый взгляд и отсутствие всякого давления расположили Ду Синвэя к беседе, и он охотно продолжил:
— Дома там строят из стали и бетона, под ногами везде ровный асфальт. Универмаги огромные — продают телевизоры, радиоприемники, наручные часы, велосипеды, полно всякой модной одежды... Фабрик и заводов тьма, есть школы, библиотеки, кинотеатры. Если в кармане звенят монеты, можно запросто купить билет и сходить на сеанс...
Городская жизнь в эту эпоху напоминала киноленту, пущенную на удвоенной скорости. Особенно в тех краях, где раньше прочих развернулись реформы и открытость: там экономика бурлила ключом.
Люди, долгие годы сдерживавшие свои стремления, жадно искали пути к достатку. Спрос и покупательская способность росли как на дрожжах. Если прежде на любую мелочь требовались талоны, то теперь, с появлением свободных от ограничений индивидуальных предпринимателей и частных артелей, торговля вспыхнула с невероятной силой.
Рынку требовалось движение, чтобы подстегнуть развитие; деньги должны были непрерывно обращаться, обретая истинную ценность, — ведь только тогда и жизнь простого народа наконец пойдет на лад.