Хоть Чэни и не били в колокола, раструбливая на всю округу о посадке перца, жители деревни не были слепыми. Присмотревшись, они быстро обо всём догадались.
Сначала подумали, что обознались — мол, сеют какую-то другую культуру. Но при расспросах выяснилось: и впрямь перец!
В селе только руками всплеснули: что за блажь? Кто же сажает перец в такое время года?!
Старики да опытные земледельцы пытались отговорить по-хорошему. Твердили, что сами полжизни на земле отпахали: не дурите, землю попусту изведёте, а к зиме без урожая останетесь!
Честно говоря, кроме самого Чэнь Чэня, вся семья тоже места себе не находила от страха. Одно дело — вырастить несколько кустов у себя во дворе, и совсем другое — засадить целое поле. Кто даст поруку, что в этот раз всё удастся?
Впрочем, по срокам отклонение было не критическим, не совсем уж поперёк природы. Даже если перец не даст богатого сбора, хоть сколько-то плодов да созреет. Продадут, вернут толику денег — и то хлеб. Семья Чэнь успокаивала себя этими мыслями, бурчала невнятные отговорки в ответ на расспросы и молчком продолжала работу.
Односельчан, особенно стариков, эта скрытность допекала. Смотрели они на Чэней как на сумасбродов, переводящих землю понапрасно. Но что сделаешь? Земля чужая, силой работать не заставишь. А когда Чэнь Чэнь с улыбкой предложил им присоединиться да тоже посадить немного, те лишь замотали головами, как заведённые: избави бог от такой глупости!
Ещё долго в деревне перемывали им косточки, да, к счастью, у Чэней работы хватало невпроворот — по гостям ходить времени не оставалось, так что досужие сплетни долетали до них лишь краем.
* * *
На следующий день после возвращения из уезда Чэнь Чэнь почти до самого вечера пропадал на поле. Перед ужином он как раз собирался отнести Ду Синвэю обещанную банку забродившего перца, как тот сам явился с поклажей в руках.
В это время Чэнь Чэнь у себя в комнате раскладывал забродивший перец по банкам, а ворота открыл Чэнь Цзянье, отдыхавший в тени под навесом.
Ду Синвэй хоть и вырос в деревне Пинба, после прошлых невзгод держался от деревенских особняком. Ладил разве что со старостой да бригадиром — с ними волей-неволей приходилось вести дела. С семьёй Чэнь он почти не пересекался. И хотя не так давно спас Чэнь Чэня, общался он в основном только с ним. К тому же жил Ду Синвэй на отшибе, часто уезжал, так что на улице его едва ли можно было встретить.
Увидев на пороге Ду Синвэя, Чэнь Цзянье от неожиданности даже опешил.
Тот первым поприветствовал его:
— Третий дядя Чэнь.
Чэнь Цзянье спохватился:
— Синвэй! Заходи, заходи, гостем будешь.
— Помешал я вам, — кивнул тот.
— Да что ты, кабы не так!
Хоть они и жили в одной деревне, перед этим парнем, побродившим по свету и переменившимся до неузнаваемости, Чэнь Цзянье невольно чувствовал себя неловко. Он поторопил гостя пройти в дом, а сам под удобным предлогом прошмыгнул во двор.
Чэнь Чэнь как раз запечатывал крышкой вторую банку. Услышав голоса, он выглянул в деревянное оконное переплётчатое окошко, но разглядел лишь силуэт.
Когда гость переступил порог комнаты, Чэнь Чэнь улыбнулся:
— Как это ты нагрянул? Разве не занят?
— У меня дел невпроворот нет, — ответил Ду Синвэй.
Чэнь Цзянье не слишком умел общаться с людьми, особенно с теми, кто с первого взгляда несходен с деревенскими, а потому совсем растерялся. Позвав гостя присесть, он быстро нашёл предлог и выскользнул из комнаты.
Чэнь Чэнь налил ему пиалу сладкой воды:
— Заварки в доме нет, не обессудь.
— Обычная вода сойдёт.
Пригубив воду, Ду Синвэй откинул ткань с бамбуковой корзины. Внутри лежала тушка упитанного, уже освежёванного кролика.
— Сегодня в горах наткнулся на кроличью нору. Повезло подстрелить парочку. Завтра снова уезжаю, самому всё равно не съехать, вот и решил вам одного занести.
— Мог бы приготовить да взять с собой в дорогу, — заметил Чэнь Чэнь.
— Хлопотно.
Чэнь Чэнь на миг лишился слова, а потом рассмеялся:
— Какой крупный, жирный кролик! Выходит, я нехило нажился за твой счёт?
Ду Синвэй качнул головой:
— Вовсе нет. Ты же обещал мне две банки забродившего перца.
Чэнь Чэнь указал на стол:
— Только-только запечатал. Как раз собирался к тебе идти, а ты сам явился.
— Выходит, совпало, — Ду Синвэй посмотрел на забродивший перец. — На вид получше прежнего.
— Ещё бы, — с улыбкой ответил Чэнь Чэнь. — В этот раз денег не пожалел.
На самом деле Чэнь Чэнь прекрасно понимал: дело не в случайности. Ду Синвэй наверняка специально сходил на охоту. Раз Чэнь Чэнь отказался брать плату за перец, тот решил отблагодарить добычей.
«И впрямь повезло с подарком», — невольно подумал Чэнь Чэнь.
Ду Синвэй зашёл лишь отдать кролика. Справившись с делом, задерживаться не стал. Чэнь Чэнь звал его остаться на ужин, но тот отказался — мол, дома в котелке уже тушится крольчатина, задержится — всё подгорит.
Тогда Чэнь Чэнь метнулся на кухню, набрал из пароварки пышущих жаром пампушек с сушёным унаби и вместе с банками забродившего перца уложил в корзину гостя.
— Сушёный унаби дядя принёс, а тётушка Лю сегодня пышных пампушек напекла. Дух от них идёт знатный! Возьми, попробуй, не придётся дома у печи возиться.
Ду Синвэй чиниться не стал:
— Ну спасибо.
* * *
Наступил сезон Ханьлу — "Холодные росы". Стояла погожая осенняя пора с прозрачным воздухом, жаркими днями и прохладными ночами.
Поля оделись в золотистый покров: созрел поздний рис, пришла страда.
В те времена уборку вели вручную. На поля выходили от мала до велика всей деревней. Взрослые брались за серпы, детвора с корзинами собирала упавшие колосья, а те, кто постарше да не ходил в школу, хозяйничали дома — варили еду, вовремя носили обед и воду работникам, а потом помогали убирать обмолоченное зерно.
Жатва риса считалась куда более тяжёлым трудом, чем ломать кукурузу или жать пшеницу.
Сперва нужно было день-согбенно срезать колосья серпом. Затем каждую охапку с силой обмолачивать о край деревянного ушата — "хэтуна", чтобы зерно осыпалось на дно. После этого рис в коробах-гуло на коромыслах тащили домой, расстилали на просушку, и лишь высушенное зерно ссыпали в мешки да убирали в сусеки. Перед готовкой рис ещё требовалось обрушить да отвеять от шелухи.
Жнецы согнувшись спины не разгибали с утра до ночи. А обмолот требовал недюжинной силы: раз за разом поднимать и с размаху обрушивать тяжёлые охапки. От этого не только руки отваливались — летящие в лицо колкие ости и полова впивались в кожу. К концу дня всё тело чесалось и горело, будто в крапиву упал.
В ту пору собственным наделом владел каждый двор. Всякий крестьянин спешил убрать своё зерно, так что подмоги ждать было не от кого.
За Чэнь Цзянье числилось шестнадцать му заливных полей, и все они были засажены поздним рисом. Цзянье ухаживал за посевами на совесть, так что колосья налились на славу — год выдался урожайным.
Вот только Чжоу Пинъань и Чэнь Бэй учились в школе, и взрослых работников в доме набиралось всего трое. Приходилось им куда солонее, чем большим семьям.
Лю Дунсюэ с Чэнь Чэнем с утра до ночи жали рис серпами, а Чэнь Цзянье стоял на обмолоте. К полудню Лю Дунсюэ взваливала на коромысло короба с зерном, шла домой состряпать обед и приносила его в поле. Только тогда работающие до седьмого пота Цзянье и Чэнь Чэнь могли перевести дух.
Попереводив дыхание за едой, они снова отправлялись пахать под палящим солнцем.
Лишь к вечеру Лю Дунсюэ не нужно было отлучаться к печи: возвращавшиеся из школы Пинъань и Чэнь Бэй сами брались за стряпню.
Бывало, сделает кто из мальчишек уроки пораньше — бежит с корзиной на подмогу: колосья подбирать да рис жать. Второй пока доваривает ужин, несёт его на поле. Семья перекусывала на меже и пахала дальше, пока сумерки не сгущались совсем.
Когда в темноте уже нельзя было разглядеть собственный серп, убирали инвентарь, ссыпали зерно из хэтуна в плетёные короба и на коромыслах тащили домой дневную добычу.
Такой изнурительный труд выжимал соки подчистую. Чэнь Чэнь, хоть и успел закалиться на уборке кукурузы, сои, пшеницы да батата, в эти дни буквально валился с ног.
Прежняя работа растягивалась на недели, между делом выдавались передышки, да и обедали они дома. А тут требовалось управиться в один присест.
К вечеру у Чэнь Чэня гудело всё тело. Он валился в кровать и засыпал без задних ног, а утром не мог заставить себя разлепить глаза.
Но выбора не было: осенняя страда не ждёт. К тому же надлежало успеть до дождей — стоит пройти ливню, и зрелый рис сопреет и сгниёт прямо на корню.
Едва в деревне петух подавал голос, как над землёй едва начинало сереть.
Лю Дунсюэ вставала ни свет ни заря, пекла быстрые лепёшки, наскоро варила похлёбку. Семья набивала животы, подхватывала инструмент, кувшины с водой — и снова на жнивьё.
Так на пределе сил пролетели три или четыре дня. Чэнь Чэню казалось, что он вот-вот отдаст концы.
На выходные вернулись из школы Пинъань и Чэнь Бэй. Хоть мальчишкам было всего по двенадцать-тринадцать лет, работниками они оказались дельными. С их помощью за субботу и воскресенье удалось очистить от риса солидный клин.
По идее, богатый урожай должен радовать сердце, но Чэнь Чэнь ощущал лишь смертельную истому. Он с тоской вспоминал комбайны из своего прошлого мира. Механизированная уборка казалась ему величайшим чудом человеческого гения, перед которым надлежит преклонить колени всем людям на Земле.
Чтобы хоть немного восстановить силы, Лю Дунсюэ достала оставшуюся половину подвяленного кролика, которого принёс Ду Синвэй, и затушила её. Семья слизала всё до последней капли бульона.
Но этого мало за такой адский труд.
Сам Чэнь Чэнь вырваться на рынок за мясом не мог — жатва не отпускала. Через пару дней после крольчатины он сунул деньги Чжоу Пинъаню и Чэнь Бэю, велев разузнать в посёлке Цинъян, не удастся ли добыть свинины. Пусть даже втридорога — деньги не проблема.
Ему до смерти хотелось мяса!
Неизвестно, какими ухищрениями мальчишки выгадали кусок, но на второй день они приволокли сочную свиную ножку. Вернувшись из школы, сами вымыли её, порубили на куски и поставили тушиться. В тот вечер вся семья уписывала за обе щеки тушёную свинину с сушёной фасолью!
И истосковавшийся по сытной еде Чэнь Чэнь, и еле живые от усталости Чэнь Цзянье с Лю Дунсюэ, и мальчишки, вынужденные всю неделю давиться пустой баландой в школьной столовой, — все ели так, что за ушами трещало.
В страду мясом пытался разжиться каждый. У кого водились куры да утки — резали птицу, у кого нет — пытались купить свинины на рынке, так что в уезде и посёлках мясо разлеталось в мгновение ока.
Удача мальчишек придала Чэнь Чэню уверенности. Он снова дал им денег и наставил приносить по куску мяса каждый день.
Хоть на дворе и похолодало, без холодильника мясо впрок не запасешь — только свежее резать!
Глядя, как день за днём на столе появляется мясо, Чэнь Цзянье поплыл от жалости к потраченным средствам. Посовещавшись с женой, он хотел вернуть Чэнь Чэню деньги, но тот наотрез отказался.
Однако даже на такой усиленной жратве Чэнь Чэнь заметно сдал: исхудал, подбородок заострился, на животе проступили рёбра, а кожа запеклась на солнце до темноты.
Глянув на себя в зеркало, он решил, что похож не то на шахтёра, только что выбравшегося из забоя, не то на беженца во время мора.
Сердце сжималось от жалости к себе.
Посмотрев на осунувшихся, почерневших от загара и усталости Чэнь Цзянье и Лю Дунсюэ, Чэнь Чэнь лишь утвердился в мысли: перцу — быть!
Пусть перец капризен в уходе, но это всё же овощ. Краснеет он постепенно, урожай снимают волнами — не нужно устраивать безумные гонки на выживание.
А главное — перец в его руках превращается в чистый звонкий наличный капитал!
Будут деньги — не придётся гнуть спину на рисе, можно просто купить готовую крупу. А если и сажать, то понемногу, чтобы не доводить себя до изнеможения.
Перцу быть! И как можно больше!