— Что между вами происходит? — с порога, не тратя времени на экивоки, спросил Чэнь Сяну.
От его тяжелого тона присутствующие мгновенно натянулись, точно струны.
Чэнь Чэнь прекрасно понимал: раз у родных такие лица, старший дядя с отцом вчера обо всём рассказали дома. Вилять и отнекиваться не имело смысла, поэтому он ответил прямо и твёрдо:
— Мы встречаемся.
Пусть близкие уже знали обо всём со вчерашнего дня и всю ночь переваривали новость, услышать подлинное признание из уст самого Чэнь Чэня оказалось испытанием. У всех перехватило дыхание. Последняя иллюзия — хрупкая надежда на ошибку — разлетелась вдребезги.
Старуха Ли не выдержала и всхлипнула, запричитав:
— Да за что же это, Сяо Чэн?! Зачем ты так?!
Чэнь Чэнь лишь горько усмехнулся:
— Я вчера всё объяснил. Разве старший дядя и папа вам не пересказали?
Старуха Ли вспомнила слова Цзяньдана о том, что парень попросту не способен воспринимать женщин. Тоска сжала её сердце, но в отчаянии она ухватилась за последнюю соломинку:
— Так ведь отвести тебя к врачам можно! Сяо Чэн, у нас же есть деньги, мы вылечим, обязательно вылечим...
Чэнь Чэнь взглянул на неё с тихой, печальной улыбкой:
— Бабушка... ты правда веришь, что это лечится?
Голос старухи сорвался на плач:
— Ну почему нельзя?! Сейчас же эта... западная медицина есть! Лекарства всякие дорогие, кому-то не по карману, а у нас-то деньги водиться стали! Мы ни перед какими тратами не постоим, только б исцелить...
Глаза Чэнь Чэня налились краснотой.
— Я уже пробовал, — тихо произнёс он.
У Ли Ши задрожали руки:
— Ч-что?..
— Я говорю: если бы это поддавалось лечению, я бы здесь перед вами так не стоял.
И ведь он не лгал. В своей прошлой жизни, ещё до того как оказаться в этом теле, Чэнь Чэнь обошёл не одного специалиста. Доходило даже до электрошоковой терапии. Всё впустую. Его физиология и психика были устроены так, что влечение он испытывал исключительно к мужчинам, а к женщинам оставался абсолютно глух.
— Я пробовал, — едва слышно прошептал он. — Ничего не помогает.
Старуха Ли онемела, бессильно ловя воздух ртом.
Грамотой она особо не владела, но за долгие годы жизни навидалась всякого. Встречался ей в Лицзягоу один такой несчастный из скотного двора: всё пытались отучить да исправить, пока здорового мужика не превратили в калеку. Все соки из него выжали, а толку так и не добились.
Сердце её разрывалось — как отдать любимого внука на подобные истязания? Но и смириться с тем, что он сойдётся с мужчиной и проживёт с ним век, казалось немыслимым. Это же уму непостижимо! Людские языки их без соли съедят, заплюют!
И всё же... Сяо Чэн признался, что уже ходил к лекарям. И всё равно остался с Ду Синвэем.
Прежде проницательная и хваткая, Старуха Ли теперь лишь беспомощно плакала, не зная, за что хвататься.
У остальных членов семьи лица стали совсем тёмными. Если недуг неизлечим... Неужели всё так и останется?! Неужто нет никакого выхода?!
Воздух в комнате сгустился настолько, что стало трудно дышать.
Бабушка едва не зашлась от рыданий, остальные утирали слезы. Чэнь Чэнь стоял с покрасневшими глазами; на душе у него было тяжело и скверно.
Ду Синвэй окинул взглядом родню Чэнь Чэня: ещё недавно они влетели сюда, готовые рвать и метать, а теперь сидели сломленные, раздавленные горькой правдой.
— Дедушка Чэнь, дядя Цзянье... и все остальные, — подал он голос. — Я знаю, какова моя репутация. Но я искренне люблю Чэнь Чэня. Быть может, мне не под силу заткнуть чужие рты и запретить людям сплетничать у него за спиной... Однако я обещаю: ни одна злая сплетня не дойдёт до его ушей. Поверьте мне. Хотя бы один раз.
Чэнь Цзяньцзюнь тут же вспыхнул:
— Да если он не услышит, это не значит, что за спиной перестанут судачить!
— А какая разница, кто и что треплет? — ровным тоном возразил Ду Синвэй. — Я убеждён: человек живёт ради собственного счастья, и главное — каково тебе самому. У каждого есть язык, и косточки перемывать будут всегда. Утащит кто-нибудь чужое яйцо — проклянут до седьмого колена; оговорится невпопад — замучают пересудами. Если переживать из-за каждого собачьего лая за спиной, никакой жизни не хватит. Разве главное — не делать свою жизнь лучше день от дня?
Чэнь Цзяньцзюнь только и смог процедить сквозь зубы:
— Софист!
— Второй дядя, я тоже так считаю, — поддержал Чэнь Чэнь. — В конце концов, кого из нас не обсуждали? За первые двадцать лет моей жизни пересудов на мой век хватило с лихвой.
Все в комнате замерли.
Сделав вид, будто не замечает их неловкости, Чэнь Чэнь продолжил:
— Будь то из-за моей учёбы или из-за... моей родной матери. Мне всегда кости перемывали. Вы и сами отлично помните, насколько ядовитые вещи тогда болтали. Но я же всё вынес. Вынесу и теперь.
— Как это можно сравнивать?! — пылко возразил Цзяньцзюнь. — Тогда твоей вины не было! И ругали-то не тебя!
— Верно, не меня, — Чэнь Чэнь перевёл взгляд на мучившегося отца и безжалостно озвучил жестокую правду: — Они лишь на каждом углу кричали, что я безотцовщина при живой матери, да перешёптывались, дескать, родная мать от меня отреклась. Мол, выродком рос без материнского пригляда, без...
— Хватит! — сорвался на хриплый, полный боли крик Чэнь Цзянье, сжимая голову руками.
— Папа, пусть тебе и тошно это слышать, но так всё и было, — Чэнь Чэнь вспомнил прежнего хозяина этого тела — забитого, мнительного парня, вспомнил стул, влетевший вчера со стороны отца, и понял: пока Цзянье не сменит гнев на милость, их союзу с Синвэем не бывать. И он с холодной решимостью нанёс еще один удар: — С самого детства меня ранили словами. Я не мог этого пресечь, вы — тоже. Никому из нас не под силу заткнуть чужой рот. Так зачем придавать значение тому, что от нас вообще не зависит? Это же неизбежность.
Злое слово — что острое шило. Оно въедается в плоть, пробивает грудь до самого сердца и истязает душу. Но оно же способно сдёрнуть стыдливый покров и выставить наружу всю кровоточащую правду.
Цзянье отчаянно зарычал, сжав череп до хруста пальцев.
Атмосфера в больничной палате стала невыносимой, тягучей и страшной. У всех щипало в глазах от слёз, каждый мечтал лишь об одном — прекратить этот раздирающий душу разговор.
Однако Чэнь Чэнь не отступил:
— Папа, твоё желание жить с любимой женщиной абсолютно законно, и я говорю всё это не в упрёк тебе. Я просто хочу, чтобы вы поняли: я давно оброс броней. Напрасный трёп посторонних людей не пробьёт моей защиты. Единственные, чьё мнение мне не всё равно, — это вы. Вы — моя семья. И единственное, чего я боюсь по-настоящему, — это остаться без вашего понимания.
Слова внука проникли в самую глубину души. Старуха Ли не выдержала. Рыдая навзрыд, она пролепетала:
— Я за тебя, Сяо Чэн... Бабушка за тебя...
В конце концов, с кем бы ни связал судьбу человек — лишь бы в радость было. К тому же парню и так не повезло от природы: не по своей же воле он к женщинам хладен! И что тут поделаешь?
Не отрекаться же от родной крови!
Старуха Ли не смогла бы зачеркнуть внука. Тем более зная, сколько семья осталась ему должна.
— Сяо Чэн, — глотая слёзы, повторила она, — бабушка с тобой...
Сквозь набежавшие слёзы на губах Чэнь Чэня промелькнула благодарная улыбка:
— Спасибо, бабушка.
У Ду Синвэя сосало под ложечкой от горечи и сострадания, но его лицо оставалось непроницаемой маской. Чэнь Мин про себя диву давался: брат Сяо Чэн — настоящий кремень! Вот так взять и перетянуть бабушку на свою сторону — это надо уметь!
Чэнь Сяну перевёл взгляд с просветлевшего внука на ломающего руки сына. Вздохнув всей грудью, дед велел Цзяньдану и Цзяньцзюню увести Цзянье прочь, после чего выставил из палаты остальных. Никого не пощадил — даже Ду Синвэя отправил за дверь.
Оставшись наедине с внуком, Чэнь Сяну попытался придать голосу ровность:
— Ты точно обо всём пораскинул умом?
Чэнь Чэнь печально улыбнулся:
— Дедушка, если бы я не взвесил всё заранее, то и с Ду Синвэем сходиться бы не стал.
— И давно это у вас?
— С прошлого года.
— Отчего молчал?
— Боялся. Боялся вашего гнева, боялся, что не поймёте... и что сердце вам разобью.
Старик в упор смотрел на Чэнь Чэня, понимая: внук не лжёт. Помолчав с минуту, он спросил снова:
— А кабы вас вчера не застукали... когда собирались открыться?
— Тянули бы до последнего, — вздохнул Чэнь Чэнь. — Чем позже узнаете, тем дольше проживёте в спокойствии.
Чэнь Сяну остро ощутил, до чего же он постарел. Каждое слово внука отзывалось в нем глухой болью. Выждав длинную паузу, старик задал следующий вопрос:
— Когда ты понял... что тебя только к мужикам тянет?
— В старших классах, — ответил Чэнь Чэнь.
Одноклассники то и дело заводили сальные разговорчики, спорили, какая девчонка краше... А он оставался абсолютно равнодушен. Со временем стало доходить, что он устроен не так, как все. Открыть правду кому бы то ни было Чэнь Чэнь не смел, поэтому сам потихоньку искал ответы, пробовал пересилить себя...
Чэнь Чэнь посмотрел на деда. Тот сидел на деревянном стуле — разве что осунулся, на лице пролегла тень утомления и недуга, а в остальном остался всё тем же строгим, но родным человеком. Перешагнуть через правду Чэнь Чэнь не мог, да и не хотел. Раз уж судьба распорядилась жить в этом теле, он обязан оставаться верным самому себе.
Чэнь Чэнь закрыл лицо ладонями и, сделав несколько судорожных вдохов, произнёс:
— С тех пор я знал: семьи в привычном понимании мне не вырастить. Жену я взять не смогу.
Чэнь Сяну замер на месте. Не мигая, старик смотрел перед собой, пока по его изрезанному глубокими морщинами лицу бесшумно текли слезы, теряясь в складках увядшей кожи.
Губы его дрогнули, но промолвить он так ничего и не смог.