Заметив сдержанную реакцию родни и хорошенько взвесив слова Чэнь Сяна, Чэнь Цзянье выждал удобную минуту, чтобы поговорить с сыном наедине.
— Всё, о чём ты говорил... правда?
— Правда, — без колебаний ответил Чэнь Чэнь.
Цзянье тяжело вздохнул, чувствуя, как грудь сжимает от тоски.
— Выходит, и вправду до конца дней будешь с мужчиной жить? И детей... совсем не будет?
— Даже если бы мы с Ду Синвэем расстались, детей у меня всё равно не было бы, — отрезал Чэнь Чэнь.
— И ничто не поможет? — с надеждой, переходящей в отчаяние, переспросил отец.
— Ничто.
Эти слова окончательно подкосили Чэнь Цзянье. В душе его будто всё выгорело дотла.
В его представлении жизнь мужчины могла считаться полноценной лишь тогда, когда у него появлялась жена и подрастали наследники. Какой отец не тревожится о судьбе родного сына? Цзянье до смерти боялся представить, как после его ухода Чэнь Чэнь останется один-одинёшенек — без поддержки, без родной души рядом, встретит одинокую старость. Разве это жизнь?
Сперва Цзянье думал, будто сын выдумал всё это от досады, лишь бы вытребовать разрешение быть с Ду Синвэем. Но переспросив раз за разом, понял: Чэнь Чэнь не лжёт. Он сошёлся с мужчиной от безысходности.
Повисла долгая, тяжёлая пауза.
— Если бы не... — Цзянье так и не смог заставить себя выговорить эти слова. — Если бы не твой изъян... ты всё равно сошёлся бы с Ду Синвэем?
Поняв, к чему клонит отец, Чэнь Чэнь и усмехнулся про себя, и сочувствием проникся.
«Неужели я похож на человека, способного связать жизнь с кем попало от безысходности?»
— Папа, никаких «если» тут быть не может, — твёрдо произнёс он. — И с Синвэем я сошёлся вовсе не потому, что у меня не было выбора. Я полюбил его. Он достойный, сильный человек, и другое тут ни при чём.
Эти слова отозвались в сердце Цзянье тупой болью.
Будь то поневоле или по любви, но сын выбрал мужчину, и смириться с этим отцу казалось немыслимым.
Всё упиралось в уклады и предрассудки: общество того времени не ведало снисхождения к подобным вещам.
Чэнь Чэнь вовсе не стремился бросать вызов всему миру. Запрещай закон такие союзы напрямую, он, как бы ни любил Синвэя, не переступил бы черту. Но прямого запрета в законе не существовало, а общественное неприятие строилось лишь на вековых обычаях и людском суеверии. Принимая решение, Чэнь Чэнь взвесил все риски и понял, что сумеет с ними справиться.
В конце концов, он не совершил ничего дурного. Так почему он должен отказываться от своего счастья?
Спустя долгое время Цзянье тяжело произнёс:
— Из-за твоей матери над тобой и Сяо Бэем и так годами кумушки шептались. А уж если останешься с Ду Синвэем... готовься, про тебя до конца дней молва не утихнет.
К тому же о вашей связи уже прознала вся деревня. И если вы вдруг расстанетесь через пару лет, сплетники и вовсе сожрут вас без соли.
Как ни крути, лёгкой эту дорогу не назвать.
Поняв по тону отца, что тот наконец начал сдавать позиции, Чэнь Чэнь искренне ответил:
— Я готов к этому. Давно готов.
Цзянье замер, с облегчением и горькой тоской глядя на сына, и с трудом выговорил:
— Все эти годы... я виноват перед тобой и Сяо Бэем.
— Папа, ты ни в чём перед нами не виноват, — мягко возразил Чэнь Чэнь.
Но отец лишь покачал головой:
— Она ведь была из городских. А я кто? Неотёсанный мужик, от земли не оторвёшься, еле-еле начальную школу окончил. Не пара я ей был. Старики отговаривали, да я и слушать ничего не хотел, упёрся на своём, висел на шее у семьи, пока не сосватали. Если бы не моя глупая гордыня, взял бы себе в жёны простую девчонку из соседней деревни — и не пришлось бы вам с братом терпеть людские косые взгляды. Вся вина на мне...
— Папа, ты ни в чём не виноват.
Возможно, любовь и ослепила Цзянье в молодости, не дав разглядеть истинное лицо избранницы, но Чэнь Чэнь никогда не считал ошибкой стремление человека связать судьбу с тем, кого искренне любишь. Цзянье был прекрасным мужем и заботливым отцом, а в истории с первой женой — лишь жертвой, брошенным и обманутым человеком.
Чэнь Чэнь понимал, как глубоко ранили отца его утренние слова, и поспешил добавить:
— Ты отличный отец и был хорошим мужем. Ты выучил нас, и я всегда буду благодарен тебе за это. А то, что я сказал утром... я вовсе не упрекал тебя. Я просто хотел донести до вас одну вещь: я не хрустальная ваза. Насмешки из-за прошлого матери или сплетни из-за моих отношений — я выдержу всё. Я сказал это лишь для того, чтобы вы не переживали за меня. Не бери в голову.
— Да я и не беру... — пробормотал Цзянье. Вуалируя смущение, он выглядел бесконечно уставшим: глаза налились кровью от бессонной ночи.
Чэнь Чэнь не стал спорить и лишь улыбнулся:
— Вот и хорошо. Посмотри, как мы сейчас живём: еда есть, одежда есть, деньги в доме водятся. Тётушка Лю держит хозяйство в порядке, заботится о нас с тобой, слова грубого не скажет. Сяо Бэй с Пинъанем растут толковыми, прилежными, учатся на одни пятёрки. Если так пойдёт и дальше, оба поступать в университеты будут — первыми настоящими студентами в нашей семье станут! Ну а что до меня...
Он слегка усмехнулся:
— Хоть я и заставил всю деревню чесать языками, в остальном-то я парень хоть куда. Учусь, зарабатываю, тяну всю семью и деревню к зажиточной жизни. Думаю, мои заслуги хоть немного перевешивают этот грешок?
Глядя на растерянное лицо отца, не знавшего, плакать ему или смеяться, Чэнь Чэнь подмигнул:
— Скажи, папа, разве я не прав?
Цзянье провёл ладонью по лицу и, сглотнув подступивший к горлу ком, пробормотал:
— Да плевать мне на деревенских судачек... Я только за тебя боюсь. Вдруг обижать тебя будут?
У Чэнь Чэня от этих слов защипало в носу, но он сдержался и мягко произнёс:
— Чужие люди не смогут меня обидеть — они для меня никто. Больше всего я боялся, что вы станете между мной и Синвэем. Вот это ранило бы меня по-настоящему.
Цзянье выдохнул с великим трудом:
— Не станем...
— Значит, ты даёшь согласие? — уточняя, ухватился за слово Чэнь Чэнь.
Спустя удушливую паузу отец кивнул:
— Даю.
Произнеся это единственное слово, Цзянье почувствовал, как в голове воцарилась звонкая пустота. В душе перемешались горечь утраты и небывалая лёгкость. Он понимал: сказанного не воротишь.
Как сложится дальнейшая жизнь сына, будет ли он счастлив — отныне зависело не от него.
А у Чэнь Чэня к горлу подступили слёзы. В эту суровую эпоху он и надеяться не смел, что услышит от отца слова благословения.
— Спасибо тебе, папа.
* * *
Теперь, когда дедушка с бабушкой сменили гнев на милость, а родной отец дал согласие, отношения Чэнь Чэня и Ду Синвэя получили официальное признание в семье. Дело было решено.
Впрочем, на душе у всех оставался тяжёлый осадок.
Семья Чэнь пошла на уступку скорее под давлением обстоятельств.
Во-первых, Чэнь Чэнь только-только свалился с болезнью от переутомления, заботясь об общем благе, и любящие родственники испытывали перед ним невольную вину, не решаясь перечить его воле.
Во-вторых, его откровенные, ранящие душу слова прошлись по сердцам родных тяжёлым катком — ни у кого рука не поднималась ломать его через колено.
В-третьих, решающим аргументом стало непреклонное заявление Чэнь Чэня о том, что женщины его отнюдь не привлекают и продолжить род он физически не способен. Это окончательно похоронило надежды родных женить его и дождаться внуков.
К тому же глупая деревенская ссора выставила всё наружу, раструбив о секрете на всю округу.
Да и сам Ду Синвэй — успешный, надёжный, держащий слово мужчина — внушал невольное уважение.
Сложившись воедино, все эти причины заставили семью Чэнь смириться.
Каминг-аут не обошёлся без бранных слов и повисшей в воздухе угрозы взбучки, но, к счастью, любовь к сыну перевесила все предрассудки. К тому же Чэнь Чэнь давно завоевал непререкаемый авторитет: братья вроде Чэнь Мина исподтишка заступались за него, а старшие привыкли доверять его решениям. За годы он стал опорой дома, и если Чэнь Чэнь что-то твёрдо утверждал, сомневаться в его словах никто не решался.
Будучи простыми деревенскими людьми, родственники стеснялись повести Чэнь Чэня к врачу, чтобы проверить его «неспособность к женщинам». К счастью, их дремучесть уберегла парня и от более страшных вещей — никому и в голову не пришло сдать его в психушку или лечебницу для умалишённых.
В представлении крестьян государственные учреждения вроде больниц, исправительных колоний или милиции были местами тёмными и опасными. Они до смерти боялись, что, попади туда человек, назад он вернётся калекой.
Свежа была в памяти история из Лицзягоу, где крепкого парня затаскали по казённым домам, пока совсем не сгубили. Разве можно довести своего ребёнка до такой доли?
Семья Чэнь всегда стояла за своих горой и не могла обречь собственного сына на такие мучения.
Чэнь Чэнь не раз думал, как же ему повезло с родными. Попадись ему родители, у которых «лицо и почёт» дороже собственного дитя, пришлось бы рвать узы и бежать из дома.
Чэнь Мин тем временем ломал голову: сработала ли его хитрость с инсценировкой болезни Чэнь Чэня или нет?
Чэнь Цянь же пребывал в искреннем восторге. Четвёртый брат — настоящий орёл! Провернуть такое и уломать стариков — да он просто гений! А уж быть с братом Синвэем — дело хорошее: оба мужики хваткие, толковые. Если пришлись друг другу по душе, отчего бы и не жить вместе?
Один Чэнь Цзинь не ведал покоя, разрываясь между радостью и тревогой за будущее брата.
Впрочем, эти сомнения разделяла вся семья. Язык — он ведь без костей, наговорить с три короба недолго. На словах-то всякий готов горы свергнуть ради любви, да только выдержат ли плечи реальную тяжесть жизненных невзгод? А если не сложится? Что тогда станет с Чэнь Чэнем с его-то упрямым нравом? Насколько больно ему будет?
Чем больше родные размышляли об этом, тем сильнее тускнели их лица. Даже отдавая дочь замуж, они не переживали бы так сильно.
Впрочем, перед самим Чэнь Чэнем никто тревоги не показывал. Зато Ду Синвэя каждый из братьев и дядей допрашивал поочерёдно, вворачивая в разговор весьма прозрачные намёки и предупреждения.
И что оставалось Ду Синвэю?
Только одно — давать клятвы беречь Чэнь Чэня до конца своих дней.
Самый тяжкий рубеж остался позади, и теперь надлежало выложиться на все сто, чтобы окончательно успокоить будущих родственников.
На его горячие заверения старшие Чэни реагировали сдержанно: не соглашались, но и не отвергали, бросая напоследок:
— Красиво говорить любой горазд. Мы по делам судить будем.
— Договорились, — серьёзно кивал Ду Синвэй.