— В эти дни под перец не стоит ли нам побольше земли отвести? — неожиданно спросил за обеденным столом Чэнь Цзянье.
Прежде чем Чэнь Чэнь успел ответить, вперед выскочил Чэнь Бэй:
— Да конечно надо больше! Батя, ты просто не представляешь, сколько народу хотело купить забродивший перец! Чуть ли не из рук вырывали! Многим вообще ничего не досталось!
И принялся в красках расписывать эту яростную давку.
Чэнь Цзянье в уезд не ездил и своими глазами происходящего не видел, поэтому поверить в такое ему было трудно.
— Неужто и впрямь столько желающих?
— А то! — Чэнь Бэй при одном воспоминании об упущенной выгоде едва не стонал от досады. — Жаль только, перца у нас было кот наплакал, такие деньжищи мимо уплыли!
Чжоу Пинъань тоже сокрушенно вздохнул. В деревне заработать хоть какую-то копейку — мука несусветная, а они такую возможность упустили.
— Ничего, потом наверстаем.
— Ещё бы! — только и оставалось утешать себя раздосадованному Чэнь Бэю. Под конец он не удержался и с нажимом добавил: — Поэтому и надо сажать как можно больше перца, делать больше заготовок и забрать себе всё, что мы не донесли в этот раз!
Честный деревенский мужик Чэнь Цзянье все еще сомневался:
— Думаешь, правда вернем?
Чэнь Бэй уверенно кивнул:
— Конечно!
Чжоу Пинъань тоже согласно качнул головой.
Лю Дунсюэ бросила на сына выразительный взгляд, безмолвно призывая не лезть не в свое дело, но, поразмыслив, вмешиваться не стала и продолжила молча есть.
Чэнь Цзянье семейных переглядываний не заметил. Теперь он смотрел прямо на Чэнь Чэня, рассчитывая услышать окончательный вердикт от самого рассудительного и надежного сына.
Под перекрестными взглядами — полными нетерпения, азарта и затаенной тревоги — Чэнь Чэнь сохранял невозмутимость:
— Заработаем.
Чэнь Цзянье в свое время хлебнул лиха от показухи и дутых рекордов былых времен. Человек он был простой, прямой и привык надеяться только на честный труд у земли, поэтому любые резкие скачки вызывали у него глухое беспокойство.
И тревога эта была совсем не той, что прежде, когда он боялся обвинений в спекуляции.
Спекуляция — вопрос государственной политики: раз сверху дали добро, можно спокойно следовать новому курсу. Но земля — это совсем другое, земля своя, кровная, и тут каждый шаг нужно сто раз взвесить.
Раньше он легко согласился отпустить Чэнь Чэня продавать забродивший перец лишь потому, что тот рос на огороде для собственных нужд: не купят — и ладно, сами съедим. Но распахивать под него целые поля ради торговли — дело совсем иного толка. А если сбыта не будет? Куда потом девать столько урожая? Своим ртом столько вовек не сглодать.
Осторожность взяла верх, и Чэнь Цзянье снова переспросил:
— Правда выйдет?
Чэнь Чэнь дал отцу твердую уверенность:
— Правда.
Чэнь Бэй тут же подхватил:
— Папа, да не переживай ты так! Мы сами этот перец едим за милую душу, он же во сто крат вкуснее прежнего! Да и народ в уезде чуть ли не дрался за банки, мы же не выдумываем! Надо просто подготовиться как следует, чтобы опять не упустить живые деньги из-за того, что товара не хватило.
То, что забродивший перец вышел отменным, сомнений не вызывало — Чэнь Цзянье и сам уплетал его с удовольствием. Вот только по натуре своей, как и Лю Дунсюэ, он рассуждал по-крестьянски: столь ценную вещь лучше поберечь на продажу, а себе оставить лишь на пробу; лопать такое каждый день — чистое расточительство. Впрочем, Чэнь Чэнь ущемлять себя ни в чем не собирался.
Пока Чэнь Бэй без умолку уговаривал отца, а Чэнь Чэнь неторопливо поддакивал, Чэнь Цзянье опустил взгляд на миску с забродившим перцем, от которого на донышке оставалась едва ли пара ложек, и наконец сдался:
— И сколько ты хочешь посадить?
Само собой, чем больше — тем лучше.
Но Чэнь Чэнь прекрасно понимал: отдать всю семейную землю под перец не выйдет, отец на такое в жизни не пойдет.
Поэтому он спокойно произнес:
— Шесть му.
При этих словах Чэнь Цзянье переменился в лице.
За столом дружно ахнули, и даже Чэнь Бэй, только что ратовавший за расширение, ошеломленно замер. Он-то думал засеять чуть больше обычного, но не столько же!
В их краях земли на душу населения приходилось побольше, чем во многих других уголках страны. Когда в начале года ввели семейный подряд, каждому выделили по восемь му — поровну заливных и суходольных. На троих их семья получила двадцать четыре му, а после того как Лю Дунсюэ вошла в дом вместе с Чжоу Пинъанем, добавилось еще восемь. Итого в их распоряжении оказалось тридцать два му, из которых шестнадцать приходилось на суходолы.
И вот из этих шестнадцати му Чэнь Чэнь собирался отдать под перец целых шесть!
Больше трети всей суходольной земли!
Как тут было не схватиться за сердце? Это казалось форменным безумием.
Чэнь Цзянье нахмурился, в голосе прорезалась растерянность:
— А это... не лишку ли будет?
В его представлении один му был абсолютным пределом.
Как там обстояли дела в других местах, Чэнь Цзянье не знал, но в их округе повсеместно сажали сорт «эрцзинтяо». Урожай с одного му составлял около трех тысяч цзиней, и готового забродившего перца выходило примерно столько же. Если повезет все распродать, это три тысячи юаней!
Три тысячи!
Он за всю жизнь о трехстах-то юанях мечтать не смел, а тут — три тысячи!
Но не успели домашние перевести дух, как Чэнь Чэнь невозмутимо добавил:
— И еще два му надо отвести под чеснок.
Чэнь Цзянье онемел.
Лю Дунсюэ застыла.
У Чэнь Бэя отвисла челюсть.
Чжоу Пинъань замер с открытым ртом.
Теперь у них внутри всё просто похолодело.
Из шестнадцати му суходола он забирал ровно половину!
Им почудилось, будто Чэнь Чэнь попросту издевается — иначе окружающий мир окончательно сошел с ума.
Все боялись проронить хоть звук, и лишь Чэнь Цзянье спросил дрогнувшим голосом:
— Сяо Чэн...
Глядя на их оторопелые физиономии, Чэнь Чэнь ощутил странный укол вины, но отступать не стал:
— И восемью му нашей земли дело не ограничится. После еды я хочу сходить к дедушке с бабушкой, старшему и второму дядям — посоветоваться, не захотят ли и они присоединиться.
Все окончательно лишились дара речи.
Мало ему своих угодий, он еще и на чужие замахнулся!
На этот раз даже Чэнь Цзянье не нашел что сказать.
Видя это, Чэнь Чэнь принялся терпеливо растолковывать:
— В уезде люди куда зажиточнее, чем нам кажется. Мы две сотни банок сбыли всего за пару дней, притом что большинство даже услышать о перце не успело, не то что купить. На самом деле рынок одного только уезда Юнсин куда шире наших представлений.
Сделав паузу, он продолжил:
— А ведь Юнсин — всего лишь неприметный захолустный уезд. Подумайте, насколько огромна вся наша провинция Фэншэн, сколько в ней таких уездов, как наш? И наконец...
Чэнь Чэнь улыбнулся, и голос его зазвучал мягко и убедительно:
—...сколько таких уездов во всей стране?
Присутствующие слушали его, раскрыв рты.
Чэнь Цзянье лишь ошеломленно пробормотал:
— Быть такого не может...
— Вполне может, — парировал Чэнь Чэнь. — Батя, я только что относил банку Ду Синвэю и перекинулся с ним парой слов. Ты же знаешь, он по свету помотался, жизнь повидал. Так вот, он говорит, что сейчас повсюду поднимаются самые разные ремесла и промыслы, но никто еще не додумался делать готовый перец и пускать его в продажу, как мы. А это значит, что рынок всей страны открыт для нас! В стране миллионы людей. В столице, в провинции Гуандун, в Гонконге... В универмагах тамошних полно наручных часов, радиоприемников, телевизоров, швейных машинок, велосипедов — всё оттуда везут. Раз такие дорогие вещи производят и покупают, представляете, сколько там у народа денег?
Разумеется, бедные и богатые есть везде, однако в экономически развитых краях даже бедняк жил зажиточнее простого крестьянина из глухой деревни. Бывали исключения, но в общей массе разница была колоссальной.
Чэнь Цзянье и остальные об этом не ведали. В их представлении не то что Гонконг, Гуандун или столица — даже провинциальный центр казался недосягаемой сказкой. Им мнилось, будто в больших городах золото буквально под ногами валяется, каждая семья ежедневно ест мясо до отвала, люди щеголяют в невиданных модных нарядах, а уж пресловутые «три крутящихся и одно звучащее» на свадьбу дарит каждый первый.
Что уж говорить о далеких столицах и заграницах!
Чэнь Чэнь тем временем продолжал подливать масла в огонь:
— К тому же наш перец — это не велосипед, не приемник, не часы и даже не одежда с обувью. Ту вещь купил — и пользуешься годами, а то и десятилетиями. А перец — приправа, съел — и нет его. Такой стеклянной банки на большую семью хватит от силы на день-два. А как кончится — что делать? Идти за новой!
Он обвел взглядом домочадцев:
— Конечно, люди могут купить и свежий стручковый перец. Но у нашей заготовки вкус особенный. Неужели тот, у кого водятся деньги, пожалеет один жалкий юань?
Слушатели невольно закивали: в этом действительно был резон.
— Давайте даже посчитаем с запасом: пусть одна банка уходит за неделю. Значит, в месяц на семью нужно четыре банки. И это всего одно хозяйство! А сколько таких семей по всей стране?
Сколько их в масштабах державы, они не представляли, но знали наверняка: в их родной деревне Пинба насчитывалось больше сотни дворов.
А это, на минуточку, четыреста с лишним цзиней перца в месяц.
Четыреста цзиней на одну крохотную деревеньку... А на всю Поднебесную?..
У них просто не укладывалось в голове.
Даже если рассуждать предельно трезво и предположить, что лишь три семьи из десяти имеют достаток и могут позволить себе покупать их приправу...
Даже эту цифру они были не в силах вообразить.
Грандиозность открывающихся горизонтов попросту оглушила их, заставив дыхание перехватить.
Винить их в этом не стоило: они родились и выросли в глухой деревне. Младшие были слишком юны и неопытны, а старшие полжизни гнули спину в поле, и самым дальним местом, куда они выбирались, был уездный город Юнсин — да и там бывали от силы пару раз за всю жизнь.
Узкий кругозор не позволял им осознать, сколько подводных камней таит в себе торговля.
Будь у них хоть капля коммерческой хватки, не остолбенели они от названных Чэнь Чэнем восьми му, разбирались они в законах спроса, предложения и рыночной конкуренции — они бы тут же нашли десяток возражений: и что четыре банки в месяц выливаются в четыре юаня, а не в один; и что в стране пока восемьдесят процентов населения перебивается с хлеба на воду; и что набегут конкуренты, почуяв прибыль, и откусят львиную долю рынка... Но никто из них не стал спорить — их попросту ослепила нарисованная Чэнь Чэнем картина.
Они не могли взглянуть глубже и безропотно шли за его мыслью.
К счастью, Чэнь Чэнь был своим человеком и радел за общее благо, не собираясь заводить семью в кабалу — иначе обвести их вокруг пальца не составило бы никакого труда.
А расписывал он эти радужные дали лишь ради одного: убедить Чэнь Цзянье отдать половину суходолов под культуру. Чтобы развеять отцовские страхи насчет сбыта, пришлось зайти с козырей и размахнуться по максимуму.
На деле же, даже с живительной силой Духовного родника, позволяющей собирать до четырех тысяч цзиней с каждого му, урожай с пятидесяти му составит двести тысяч цзиней. Если считать по цзиню на двор — этого хватит всего на двести тысяч семей.
А сколько дворов во всем Китае?
Больше двухсот миллионов!
Двести тысяч против двухсот миллионов — всё равно что мелкий камешек, брошенный в безбрежное озеро, капля в море.
Так что о сбыте можно было не беспокоиться вовсе. Даже если со временем объявятся соперники, необъятный рынок страны они в одиночку всё равно насытить не смогут.
А когда экономика окрепнет и конкуренция обострится до предела, ничто не помешает выйти на внешние рынки.
Разве в будущем внешняя торговля не станет обычным делом?
А уж с непревзойденным вкусом их перца бояться соперничества смешно.
Впрочем... это он уже забегал далеко вперед.
Словом, всё то, что так пугало Чэнь Цзянье, самого Чэнь Чэня не заботило ни на йоту. Он затевал самое обычное скромное дело: лишь бы помочь родным выбраться из вечной нищеты, наесться досыта, одеться в приличное да зажить по-человечески, в относительном достатке.
«И правда, никакого размаха», — мысленно усмехнулся над собой Чэнь Чэнь.