Смягчить упрямство Чэнь Цзянье было не так-то просто.
За обедом атмосфера за столом стояла тяжёлая: кто-то кручинился, кто-то изнывал от тревоги, кто-то ушёл в себя — ни у кого не возникало желания произнести хоть слово.
Чэнь Мин искренне хотел разрядить обстановку, но, глядя на мрачные лица родных, побоялся, что лишние разговоры вызовут подозрения. Поразмыслив, он решил промолчать.
Лишь Чэнь Цянь, как обычно, отличался дерзостью:
— Дядя, а врачи-то что сказали?
Чэнь Цзяньдан, хоть и выглядел измождённым, сохранял трезвость ума:
— Да то же, что и вчера в медпункте. Побольше отдыхать, меньше забивать голову дурным — и силы вернутся.
— Дедушка, вы себя берегите, — тут же подхватил Чэнь Цянь. — Не берите всё в голову, дома есть мы.
Чэнь Сяну слегка приподнял веки и смерил внука взглядом:
— И как, по-твоему, нам решить эту беду?
— Да при таком раскладе, — беззаботно ляпнул Чэнь Цянь, — у нас и выбора-то нет, кроме как согласиться.
Все за столом замерли. Посуда с созвяком застыла в руках.
Чэнь Цзяньцзюнь тут же набросился на сына:
— Ты что за чушь несёшь, дубина?! С жиру взбесился?
Чэнь Цянь развёл руками:
— Пап, ну а ты сам-то что предлагаешь?
— Что предлагаю?! — рявкнул Чэнь Цзяньцзюнь. — Да избить этого Ду Синвэя до полусмерти, и дело с концом!
Не успел Чэнь Цянь ответить, как дед хрипло и отстранённо уронил:
— Пойдёшь сам?
Чэнь Цзяньцзюнь осёкся:
— Отец?..
Старик Чэнь был слишком слаб, чтобы разглагольствовать:
— Есть толковые мысли — говори. Нет — завали пасть. Не до ваших спектаклей сейчас.
Второй дядя так и позеленел от досады.
Видя, что разговор зашёл в тупик, старуха Ли подала голос:
— Я ещё в палате сказала: я встану на сторону Сяо Чэна.
Все повернули головы к бабке.
Она выглядела не лучше мужа: опухшие веки, осунувшееся лицо, въевшаяся в морщины усталость. Утренние слова внука попали в самое уязвимое место — грудь до сих пор норовила отозваться тупой болью. Еда не лезла в горло. Положив палочки на стол, она тихо, неспешно заговорила:
— Он ведь сам такой судьбы себе не просил. Я передумала обо всём на свете. Пороть — толку нет, ругать — тоже. Он сам тайком по врачам ходил, да только те лишь руками развели. Ну и что нам делать? Коли они сами людских попрёков не боятся, мне ли, старой кошёлке, пережившей полвека, испугаться косых взглядов? Если чужие люди его клеймят, так хоть своя семья должна за него встать. А иначе каково ему — одному всё это тянуть? Сердце за него разрывается.
Слёзы снова покатились по её сморщенным щекам:
— Всё думаю: это ведь мой родной внук. Каменное ли у меня сердце, чтобы выгнать его на улицу? Вспомните, как мы прозябали раньше и как живём теперь! Ведь всем этим мы обязаны Сяо Чэну. Неужто не сможем проявить к нему хоть немного сострадания?
К концу речи голос её совсем осип.
Сидевший подле Чэнь Цзянье хранил молчание. Сам-то он поймёт и простит — да хоть сквозь зубы, а простит. Но чужие-то? Разве посторонние смирятся?
Заткнёшь ли людские рты? Выдержит ли Сяо Чэн эту лавину грязи? Снесёт ли он, когда тысячи пальцев будут указывать на него, а тысячи языков — клеймить? В глазах всей округи он станет уродцем, психом, нечистью. Каково ему будет с этим жить?
Цзянье желал лишь одного: уберечь сына от боли. И страшился отпускать его на эту тёмную, беспросветную тропу.
За столом снова повисла тяжёлая пауза. Внезапно Фэн Чжаоди подала голос:
— А если два мужика съедутся... их в милицию не упекут?
— Не должны, — ответил Чэнь Мин. — Вон, того бедолагу из Лицзягоу полностью реабилитировали и домой вернули. С тех пор я не слыхал, чтоб за такое кого-то задерживали.
Ван Гуйчжи нахмурилась:
— Выходит, и дальше всё тихо будет?
— Кто ж поручится... — Чэнь Мин запнулся и понизил голос. — Но Сяо Чэн говорил: страна усвоила уроки прошлых лет, руководство старается исправить перегибы. Раз людей из коровников выпустили, признав их невиновными, значит, и высшие чины больше не станут хватать народ ни за что.
Фэн Чжаоди кивнула:
— Ну, коль так, уже легче.
— Легче?! — Чэнь Цзяньцзюнь аж скривился. — Что тут лёгкого, когда в лицо тыкать пальцами будут?!
— А тебе за радость будет, если ты племянника в петлю загонишь? — огрызнулась Фэн Чжаоди.
— Всё лучше, чем стать посмешищем для всей волости! — отрезал Второй дядя.
Чэнь Цянь покашлял в кулак и невинно вставил:
— Бать, я тебе только одно напомню: деревенские-то уже всё пронюхали. При нашей-то скорости сплетен думаешь, в окрестных деревнях хоть одна живая душа осталась, до которой эти слухи не дошли?
Слова упали как обух по голове. За столом опешили абсолютно все — и защитники, и противники.
Мать твою! Об этом-то они и забыли!
Родственники переглянулись в полном оцепенении.
— Так что, — подвёл итог Чэнь Цянь, — нечего разглагольствовать про чужие языки. Даже если Четвёртый брат с Ду Синвэем прямо сейчас разбегутся, пересуды не утихнут. Кости нам мыть будут всё равно, никуда не денешься.
Все обомлели.
Чэнь Мин тут же подкинул дров в костёр:
— А ведь Сяо Чэн дело говорит: мы живём для себя, а не на потеху публике. Если у нас всё благополучно, какое нам дело до чужого трёпа? За соседние волости не скажу, но наша-то деревня вся на перец переходит! Говоря начистоту, мы теперь их главные кормильцы. Хотят сыто жить — пусть рот не разивают, а не то мы у них этот перец скупать не станем. Неужто мы их к ногтю не прижмём?
У людей за столом блеснули глаза. Даже мрачный Чэнь Цзянье на мгновение поднял взгляд, в котором мелькнула искорка надежды.
— Третий брат прав! — подхватил Чэнь Цянь. — Мы для них нынче — кормильцы и благодетели. Посмеют ли они нас злить? Главное, чтобы семья Чэнь держалась монолитом. Кто только пикнет в нашу сторону — сразу отрезаем от заготовок! Мы без их пары му перца не обеднеем, а вот они зубы на полку положат. А если найдутся совсем отчаянные — устроим показательную порку. Посмотрю я, как у них спесь посбивает!
Чэнь Цзинь пробормотал:
— Лишиться куска хлеба ради чесания языком... Даже последний дурак на такое не пойдёт.
Братья наперебой поддавали жару, и атмосфера за столом быстро менялась.
Бабка Ли словно обрела второе дыхание. Шарахнув ладонью по столу, она прошамкала:
— Верно! Наш бизнес — наши правила! Услышу хоть одно гнилое слово в адрес Сяо Чэна — хрен им, а не закупки! А если кто к воротам припрётся — сяду под их порогом и трехэтажным матом обложу, пока со стыда не сгорят!
Все аж рты приоткрыли:
«Ну бабуля даёт... Зачем же так свирепствовать!»
Впрочем, Чэнь Цянь не скупился на похвалу:
— Бабушка, ну вы даёте! Мощь! Дело-то наше, деньги они из наших рук получают, так пусть молятся на своего Бога Богатства!
Чэнь Мин осторожно поглядел на отца:
— Пап, а ты как думаешь? Мы дело говорим?
Чэнь Цзяньдан про себя лишь ухмыльнулся: «Ишь, сопляки, вздумали старого отца вокруг пальца обвести».
Под тяжёлым взглядом старшего дяди оба парня струхнули, но продолжали держать фасон — выдать себя было нельзя.
Когда напряжение достигло предела, Чэнь Цзяньдан наконец хмыкнул:
— Настоящий-то Бог Богатства у нас в больнице отлёживается. Мы так... прислужники при нём.
Чэнь Мин и Чэнь Цянь переглянулись:
«Есть! Старший дядя с нами!»
После долгих споров почти вся семья склонилась к согласию. Лишь Второй дядя всё ещё упрямо сопел, да Третий дядя Чэнь Цзянье так и сидел безмолвной тенью.
Старик Чэнь Сяну неторопливо доел пиалу с паровым яйцом. Заметив молчание сына, он позвал его:
— Третий. Ты Сяо Чэну родной отец. Скажи, о чём мыслишь?
Чэнь Цзянье горько ухмыльнулся:
— Не знаю я...
И он действительно не знал.
Упереться и протестовать? Так семья, судя по всему, уже склонилась на сторону парней. Да и племянники всё разложили по полочкам: их выкладки звучали трезво и логично. Вроде бы возражать глупо. Но дашь согласие — и на душе кошки скребут. Срастутся два мужика словно муж с женой — неужто в деревне перестанут кости мыть за глаза? А на старости лет что делать? Кто стакан воды подаст? А когда срок придёт — кто гроб до погоста донесёт? Даже траурное шествие собрать не из кого будет!
Чэнь Цзянье изнывал от тоски и сомнений, потеряв всякий ориентир.
Видя его метания, старик Чэнь Сяну тихо заговорил:
— Сяо Чэн мне признался: он вообще собирался всю жизнь бобылём прожить.
Все обомлели, а Чэнь Цзянье ошеломлённо вылупил глаза.
Старик сокрушённо вздохнул:
— Третий, у тебя упёртый характер. Если что в башку вбьёшь — хоть родные, хоть кто, а всё равно сделаешь по-своему. И Сяо Чэн — весь в тебя, вылитый отец. Бык быком! Если что решил — хоть режь его, а от своего не отступится. Когда работу на заводе продавал — так было, когда за перечный бизнес брался — тоже. Разве он хоть раз послушал нас и бросил задуманное? Вот и сейчас... Раз он это произнёс, значит, так и поступит.
Старуха Ли открыла было рот, чтобы что-то вставить, но муж остановил её взглядом и снова повернулся к сыну:
— Неужто у тебя сердце повернётся обречь его на одиночество до конца дней?
— Нет! — вырвалось у Чэнь Цзянье.
— Вот и подумай своей головой, — мягко сказал старик. — Это твой родной сын. Как поступить, чтобы ему действительно было хорошо? Я понимаю, сразу всё в голове не уложишь.
Чэнь Цзянье сурово насупился, не в силах вымолвить ни слова.
Помолчав, дед добавил:
— Сяо Чэн ведь хотел поговорить с тобой по-человечески, а ты упёрся. Между отцом и сыном недомолвок быть не должно. Раз уж парень сам сделал шаг навстречу, ты, как отец, обязан его выслушать.
Чэнь Цзянье, помолчав, всё же сдержанно кивнул.