К вечеру весть о случившемся дошла и до Чэнь Цзянье со старухой Ли. Оба не уставали вздыхать да причитать: «Какое счастье, пронесло!», но тут же принялись строго наказывать Чэнь Чэню, чтобы непременно отблагодарил Ду Синвэя — ведь спасение жизни долг неоплатный.
Чэнь Чэнь лишь покорно кивал, соглашаясь с каждым словом.
Поскольку ужинать собирались вместе, бабушка Ли пришла пораньше — посмотреть, чем помочь по хозяйству. А тут Чэнь Бэй возьми да выложи ей всё начистоту. Старуха, понятное дело, не на шутку встревожилась: сочла, что внук проявил непростительную беспечность, и принялась читать ему нотации, вывалив целый короб наставлений о том, как беречь себя, да попутно поделилась богатым житейским опытом.
Чувствуя за собой вину, Чэнь Чэнь смирно внимал. Но солнце уже клонилось к закату, а нравоучениям конца и края не предвиделось. В конце концов голова у него пошла кругом, и он, улучив момент, сослался на то, что нужно нарвать в огороде свежих огурцов, и поспешно дал дёру.
«Ох уж эта старческая забота, — мысленно вздохнул он. — Любят так, что дышать трудно».
Провозившись в огороде добрых полчаса и сорвав огурцов с перцем, Чэнь Чэнь рассудил, что бабушка уже должна была остыть, и с корзиной в руках вернулся в дом.
Старуха Ли к тому времени как раз оборвала стручковую фасоль и промывала её в эмалированном тазу, а Чэнь Бэй подметал сор с пола.
Завидев внука, бабушка прищурилась:
— И чего так долго копался?
Чэнь Чэнь соврал не моргнув глазом:
— Да там сорняков наросло, вот и решил заодно прополоть.
Ли Ши смерила его испытующим взглядом, но Чэнь Чэнь и бровью не повёл — стоял с невиннейшим видом, будто говорил чистую правду. Бабушка только усмехнулась: уж она-то насквозь видела все его хитрости.
— Ладно уж, не стану больше пилить. Давай сюда огурцы с перцем, промою заодно.
Поняв, что уловка раскрыта, Чэнь Чэнь ничуть не смутился:
— Сейчас, бабушка!
В котле уже доходил рис на пару. Вымыв овощи, старуха Ли собралась было нарезать огурцы, но Чэнь Чэнь мягко отстранил её и отправил отдыхать, взяв готовку на себя. Огурцы он быстро распустил тонкой соломкой, мелко порубил свежий красный перец и, сдобрив всё приправами, смешал освежающую холодную закуску.
Длинные стручки фасоли он поначалу хотел обжарить, но бабушка Ли воспротивилась: мол, на столе и так будет сытное мясное блюдо, так что фасоль достаточно просто отварить в воде со щепоткой соли. Впрочем, отварная фасоль тоже получалась отменной — особенно домашняя, сорванная молодой и сочной, пока стручки не успели загрубеть.
Пока в котелке кипела фасоль, Чэнь Чэнь заглянул в глиняный горшок с тушёной свининой. Картошка, перья зелёного лука и соль были добавлены вовремя. Стоило только приподнять крышку, как наружу вырвался густой, дурманящий мясной аромат, от которого мгновенно потекли слюнки. Внутри горшка аппетитно подрагивали янтарно-красные, покрытые лоснящейся глазурью кусочки мяса. Подлива уварилась до идеальной густоты, заставляя желудок сжиматься от предвкушения.
Почуяв запах, подошла бабушка Ли:
— Батюшки, ну и дух! До чего же вкусно пахнет!
Вертевшийся рядом Чэнь Бэй тут же поддакнул:
— Я целый день этот аромат носом ловил, а как крышку открыли, так хоть слюной захлебнись!
Да что там они — даже сам Чэнь Чэнь с трудом сдерживал аппетит. Казалось бы, в прошлой жизни, заправляя собственной агроусадьбой, он этого хуншаожоу перепробовал вдоволь, так отчего же сейчас так сладко сосёт под ложечкой? В конце концов он списал всё на своё кулинарное мастерство и на то, что это молодое тело слишком истосковалось по настоящей сытной пище.
Помешав мясо ложкой и убедившись, что оно протомилось до нужной нежности, Чэнь Чэнь обернулся к Чэнь Бэю:
— Достань три большие пиалы. Отнесём по порции семьям старших дядьёв.
Чэнь Бэй озадаченно моргнул:
— А почему три-то?
— Третья для Ду Синвэя, — пояснил Чэнь Чэнь.
Услышав это, старуха Ли одобрительно закивала:
— Верно мыслишь, надо ему отнести. Он тебя от верной гибели спас, такое забывать нельзя. За добро добром платят.
Чэнь Бэй всё понял, понятливо кивнул и побежал в дом за посудой.
Разложенная по глубоким пиалам свинина выглядела ещё соблазнительнее. После долгого томления кубики картофеля пропитались соком и жиром так, что их с первого взгляда едва можно было отличить от сочных кусочков мяса — и те и другие отливали аппетитным золотисто-багряным глянцем. Лишь редкие изумрудные вкрапления тушёного лука нарушали это единообразие.
Чэнь Чэнь не поскупился и наложил каждую пиалу с верхом. Бабушка Ли, наблюдая за ним со стороны, лишь умилялась широте души внука: такое редкое лакомство раздаёт не колеблясь, ни капли не жалея для родни — сразу видно, помнит и уважает близких.
— Сяо Бэй, отнеси порции старшему и второму дядям, а заодно позови дедушку к ужину, — распорядился Чэнь Чэнь. — А к Ду Синвэю я схожу сам.
Дома дядьёв стояли по соседству, так что Чэнь Бэй успеет обернуться туда и обратно гораздо быстрее.
— Ладно! — отозвался паренёк.
Современных судков в хозяйстве не водилось, был лишь старый деревянный короб для еды. Поскольку Ду Синвэй жил на отшибе, нести открытую миску через всю деревню было бы верхом глупости: мало того что привлечёшь лишние завистливые взгляды, так ещё и дорожная пыль осядет на еде. Поэтому Чэнь Чэнь взял добротный короб с крышкой себе, а Чэнь Бэю поставил миски в небольшое деревянное ведёрко, прикрыв чистым холщовым полотенцем — для своих сойдёт и так, церемониться не к чему.
На деревню опустился вечерний час приготовления ужина. Над соломенными и черепичными крышами вились сизые струйки дыма. Кое-где по улочкам ещё с гиканьем носилась запоздалая детвора, пока издалека то и дело не раздавались звонкие материнские окрики: «А ну живо домой, за стол!» В деревенской тишине эти голоса разносились далеко по округе, слышные от края до края.
Жилище Ду Синвэя примостилось почти у самого подножия горы. Место хоть и не совсем глухое, но всё же заметно удалённое от основных деревенских дворов. К тому же дурная слава хозяина отваживала от этих мест непрошеных гостей. На памяти прежнего владельца тела даже деревенские мальчишки, собирая хворост или дикие ягоды, всегда обходили этот угол стороной.
Сам Чэнь Чэнь прежде здесь ни разу не бывал и шёл вперёд, полагаясь лишь на смутные воспоминания о том, в какой стороне поселился Ду Синвэй. Из памяти прежнего Чэнь Чэня он знал, что этот дом Ду Синвэй в своё время выпросил у деревенского комитета, когда со скандалом порвал все связи с семьёй и выписался из общего домохозяйства.
Да, дом этот не принадлежал семье Ду. Разрывая узы родства, Ду Синвэй не взял у родни ровным счётом ничего — ни ветхого угла, ни щербатой плошки, уйдя буквально с пустыми руками. В деревне за глаза многие крутили пальцем у виска и называли его дураком: мол, хоть ты с ними и разругался, а фамилия-то одна, мог бы выбить себе хоть какую крышу над головой да нехитрый скарб. Пусть старьё, а ведь в хозяйстве и худая кастрюля чего-то стоит, заново всё покупать — в копеечку влетит!
Однако Ду Синвэй проявил железный характер и ушёл налегке.
Чэнь Чэнь в глубине души искренне одобрял такой поступок. Коли уж решил отрезать гнилые корни, так руби начисто, чтобы не оставлять зацепок на будущее. Если бессовестная родня потом и надумает приползти или устроить скандал, у неё и повода не найдётся — ведь он в своё время не унёс от них ни единой нитки!
Что до самой лачуги, которую Ду Синвэй выпросил у деревни, то её давным-давно срубил старый охотник. Когда старик умер, не оставив после себя ни детей, ни наследников, жилище отошло в ведение деревни. Поскольку находилось оно на отшибе деревни Пинба, у самого подножия горы, было не только неудобным для ведения хозяйства, но и небезопасным из-за лесного зверья. К тому же там было всего полторы клетушки — большой семье не развернуться. Вот и стояла развалюха заброшенной. Когда Ду Синвэй попросил разрешения там поселиться, никто в деревне возражать не стал: не выгонять же парня на улицу, в самом деле?
Позже поговаривали, будто Ду Синвэй скопил денег и выкупил у деревни и саму постройку, и участок вокруг неё. Разумеется, торговать землёй закон запрещал, поэтому землю оформили как приусадебный надел, закреплённый за домом, — такие сделки местным порядкам не противоречили.
В памяти прежнего Чэнь Чэня эта охотничья хижина сохранилась ещё с тех времён, когда Ду Синвэй туда не въехал. Спускаясь с гор, юноша как-то заглядывал туда перевести дух. Тогда это была убогая полуразрушенная мазанка с наполовину сорванной соломенной крышей, совершенно непригодная для жизни.
И вот теперь Чэнь Чэнь замер на месте, в полнейшем замешательстве глядя туда, где по его воспоминаниям должна была стоять жалкая лачуга.
Вместо неё за высокой каменной оградой возвышалась добротная, внушительная усадьба.
«Я что... не туда свернул?»