Автобус следовал дальше, в соседнюю деревню, поэтому высадил пассажиров прямо за околицей деревни Пинба.
Чэнь Чэнь с трудом выволок из салона свое измученное, едва живое тело. Пусть сверху нещадно палило солнце, зато свежий воздух позволил вздохнуть полной грудью, и он почувствовал, что наконец-то вернулся к жизни.
Шло начало восьмидесятых — страна лишь нащупывала путь вперед. Если сверяться с хронологией книги, год, когда Чэнь Чэнь во второй раз провалил экзамены, как раз совпал с введением в провинции Фэншэн семейного подряда. Еще в начале года упразднили уравниловку «общего котла»: в городах, словно грибы после дождя, зарождалось частное предпринимательство, а в деревнях землю распределили по дворам. Теперь крестьяне, сдав государственную норму, все оставшееся зерно забирали себе.
Кому же не хотелось получить больше земли и собрать богатый урожай? В итоге уездные власти постановили: наделы выделять подушно, по числу едоков.
В деревнях детей рождалось много, и каждая семья разрасталась в огромный клан. Ветвь Чэнь Чэня — если не считать родню двоюродного деда — состояла из родного дедушки, троих сыновей и дочери. У каждого из дядей тоже подрастали сыновья и дочки, а поскольку женились в деревне рано, старшие двоюродные братья уже сами обзавелись потомством. Даже без учета выданной замуж тетушки в доме набралось больше двух десятков ртов.
Прежде, при «общем котле», такое совместное житье еще имело смысл: трудодни записывали на всю семью, старикам и малым перепадала помощь. Но стоило уравниловку отменить, как ютиться под одной крышей стало невмоготу. Мало того что приготовить еду на двадцать с лишним человек — адский труд, так еще и в тесноте неизбежно вспыхивали склоки и взаимные обиды.
Собрались, посудили-порядили и решили разделить хозяйство: когда под одной крышей сходятся четыре поколения, дальше тянуть некуда.
Отца Чэнь Чэня звали Чэнь Цзянье. Он был третьим сыном в семье — старше его двое братьев, а младше только сестра.
Семья Чэнь жила бедно, а из-за обилия сыновей еды требовалась пропасть, так что откладывать деньги не получалось вовсе. При разделе дед, Чэнь Сяну, скрепя сердце, отправил сыновей и внуков валить лес да тесать камень. Раскошелившись на немного цемента, они кое-как подлатали ветхий старый дом и пристроили две новые мазанки. Лишь тогда удалось расселить троих сыновей, вот только в дедовском кошельке не осталось ни фэня.
Раньше, когда ютились все вместе, каждому из братьев полагалось лишь по комнатушке. Женат, холост — неважно, всех сбивали в кучу, а комнаты перегораживали занавесками и досками так, что, кроме топчанов, и ступить было некуда.
Теперь же, надсадившись на стройке, старики остались с семьей старшего, Чэнь Цзяньдана, в лучшей половине прежнего дома. Все-таки эти стены возводились их горбом; в голодные лихие годы старики не дали домочадцам умереть с голоду, так что заслужили немного покоя, и никто не посмел бы упрекнуть их в корысти. Второму брату, Чэнь Цзяньцзюню, достались старые пристройки, а две свежие мазанки отдали третьему.
Хоть домик и числился новостройкой, хоромами там и не пахло: строили из чего придется, лишь бы крыша не текла да ветер не гулял по углам. Всего две клетушки, да еще кухонька крошечная, не развернуться.
Старый дом хоть и обветшал, но после починки вполне годился для жилья, а главное — комнат там было три. У Чэнь Цзяньцзюня росли двое сыновей и дочь. Старший уже женился, а младшие сын с дочерью делили третью комнату, перегороженную надвое. Тесновато, но жить можно.
Все три дома стояли по соседству: крикни во дворе — и за забором услышат. Разве что очаги теперь у каждого были свои.
В этот полуденный час взрослые гнули спины на полях, школьники сидели на уроках, а те, кто не учился, либо помогали старшим, либо носились по деревне.
Солнце пекло немилосердно, так что Чэнь Чэнь не стал задерживаться и, сверяясь с всплывающими в памяти воспоминаниями, зашагал к дому.
Жилье и впрямь оказалось крохотным и сляпанным на скорую руку — счастье еще, что в этих краях не бывало обильных снегопадов, иначе крыша рухнула бы под первой же тяжелой шапкой. Зато огороженный приусадебный участок отмерили щедро: видимо, сказывался въевшийся в кости страх перед былым голодом.
Чэнь Чэнь думал, что дома пусто, но едва взялся за калитку, как со двора донеслись голоса.
— Третий, да чем ты вообще думаешь?! — гремел сердитый голос. — Если уж приспичило жениться, нашел бы бабу без прицепа! Тебе и так надо Сяо Чэня с Сяо Бэем учить, а теперь ты еще и пацана Чжоу на себя вешаешь?! Уморить себя вздумал?!
Чэнь Чэнь сразу узнал этот тон — распекал отца второй дядя, Чэнь Цзяньцзюнь.
— Ты на семейку Ду погляди! — не унимался дядя. — Та баба вообще без детей пришла, а пасынка за человека не считает! А ты хочешь, чтобы она еще и своего сюда приволокла! Сяо Чэнь с Сяо Бэем ей чужие, ради родного сыночка она со свету их сживет, помяни мое слово! Ну почему до тебя элементарные вещи не доходят?!
— Второй брат, Дунсюэ не такая, — глухо, без особой уверенности возразил Чэнь Цзянье.
— Да ты и про эту свою Ван Даньюэ то же самое твердил! И что в итоге?! — вскипел Чэнь Цзяньцзюнь. — После свадьбы в поле носа не казала, любую тяжелую работу на тебя сваливала! Ты, дурак, ее на шее тащил! Ладно бы жила по-человечески, мы бы ради племянников смолчали. Так нет же — стоило возобновить вступительные экзамены, как она первым делом побежала на развод подавать! Сяо Бэю тогда всего пять годков стукнуло, он ревел в голос, за подол цеплялся, а она даже не оглянулась! В жизни таких бессердечных матерей не видывал!
Пока второй дядя яростно честил Ван Даньюэ, в памяти Чэнь Чэня одна за другой всплывали картины прошлого.
Тогда ему было двенадцать — возраст вполне сознательный, чтобы помнить развод родителей во всех деталях. Он ведь пытался их образумить, умолял мать остаться, но все впустую: Ван Даньюэ намертво вбила себе в голову мысль о возвращении в город.
Когда же сыновья докучали ей слишком сильно, она и вовсе срывала злость на них: кричала, что зря вообще пошла замуж и родила их на свет, а не то не пришлось бы теперь выслушивать упреки от всей деревни, клеймящей ее бессердечной тварью. В истерике она кричала, что просто хочет нормальной человеческой жизни! Разве это преступление? Она ни в чем не виновата!
Чэнь Цзянье любил жену всем сердцем. Поняв, что удержать ее не удастся, он наперекор родне молча подписал бумаги о разводе.
В день ее отъезда пятилетний Сяо Бэй надрывался от крика, звал маму, но Ван Даньюэ ушла не дрогнув.
Она даже словом не обмолвилась о том, чтобы забрать детей с собой в город.
Боялась, должно быть, что прицеп помешает снова выскочить замуж.
Очнувшись от чужих воспоминаний, Чэнь Чэнь почувствовал, как в груди еще саднит отголосок детской обиды и боли. Когда волнение улеглось, он понял, что второй дядя уже покончил с воспоминаниями о бывшей невестке и снова переключился на женитьбу брата.
— Третий, подумай головой! Мачеха редко бывает доброй, а тут еще и с родным сыном на руках. Не боишься, что Сяо Чэнь с Сяо Бэем повторят судьбу Ду Синвэя?
— Второй брат, Дунсюэ совсем другая, — ответил Чэнь Цзянье. — Да и я не чета старику Ду: спуску никому не дам, если моих парней обижать начнут.
Чэнь Цзяньцзюнь окинул взглядом неухоженный двор, истосковавшийся по женским рукам, и на миг замялся, не найдясь с ответом.
Он ведь был вовсе не против новой невестки — просто хотел, чтобы брат взял женщину без чужого дитя. В стране ввели жесткую политику планирования семьи, у Чэнь Цзянье уже подрастали двое сыновей, так что общих детей им заводить все равно не позволили бы. Приди в дом бездетная баба, волей-неволей полюбила бы Сяо Чэня с Сяо Бэем как родных.
Но третий брат уперся рогом. Все такое же упрямое бревно, как и тогда, когда насмерть стоял за свою городскую фифу Ван Даньюэ.
— Ладно, третий, поразмысли еще, — вздохнув, Чэнь Цзяньцзюнь перевел разговор. — Сяо Чэн сегодня уехал в уезд. Вернется — обязательно поговори с ним начистоту.