К тому моменту как Чэнь Чэнь помог бабушке Ли управиться с ужином, Чэнь Цзяньлань и Чжэн Чанхай как раз вернулись от дяди Вэня. Вместе с Сяо Бэем, подкладывавшим дрова в печь, они мигом собрали на стол.
Свинина на пару в рисовой панировке, ароматная вяленая грудинка с ферментированными бобами, сочный тофу, тушённый с забродившим перцем, обжаренные кусочки свинины в пропитанном чесночным ароматом бульоне, пышная яичница и золотистая соломка из обжаренного тофу — от одного вида этих шести блюд, поданных к рассыпчатому белому рису, у Цзяньлань с Чанхаем просто глаза на лоб полезли.
Неужели они каждый день так питаются?!
Обед и без того выкатился на славу. Гости грешным делом подумали, что хозяева выставили на стол все свои лучшие запасы, чтобы пригнать им честь, а тут...
Оказывается, это ещё не всё!
В их собственной семье от самого Кануна до первого дня Нового года, кабы сосчитать всё до крохи, и близко не видывали такого пиршества!
Теперь-то Цзяньлань и Чанхай окончательно поверили: дела у родни шли не просто хорошо, а неизмеримо лучше, чем можно было вообразить.
Цзяньлань даже скребнула запоздалая досада: эх, надо было взять с собой Сяо Фэя! Пожертвуй она парой кусков из собственной чаши — и внук смог бы хоть немного откормиться, набраться сил.
Впрочем, несмотря на рой мыслей в голове, палочками Цзяньлань работала будь здоров. О трёх мясных блюдах и говорить нечего: свинина на пару таяла во рту, не оставляя тягостной тяжести; вяленое мясо пропиталось густым солёным духом ферментированных бобов; а свиные кусочки, предварительно обжаренные, а затем протомлённые в наваристом бульоне и присыпанные свежей зеленью чеснока, исходили соком, одаривая невероятной мягкостью. Даже обычная яичница — простая, но сытная деревенская роскошь — вышагивала на высший балл.
Что же до постных кушаний, то тушённый с забродившим перцем тофу обжигал приятной кислинкой и мягко скользил по языку, а соломка из обжаренного тофу разительно отличалась от пресного варёного сыра. Пропитавшись пряным отваром, золотистые нити сохранили упругость и лёгкий дух масляной корочки — они приятно пружинили на зубах, наполняя рот густым, богатым вкусом.
Пробуя одно кушанье за другим, Цзяньлань с Чанхаем сходились в одном: мясное ли, постное ли — вкус стоял изумительный. "Когда же и в нашем доме на столе появится экая благодать?" — витало в их головах. Супругов охватило трепетное, смутное предвкушение; им до боли захотелось дожить до дней, когда и они смогут вкушать подобную снедь без оглядки.
Сытный ужин укрепил решимость Цзяньлань. Перемыв посуду, она улучила минуту и увлекла мужа в сторону, чтобы вновь завести разговор о курах. Чанхай от природы был трусоват; даже от двух сотен цыплят, о которых жена заикнулась днём, у него поджилки тряслись. В присутствии родни он не дерзнул возразить, но по дороге к дяде Вэню высказал всё, что думал, так что к согласию они так и не пришли. Теперь же, улучив место для приватного разговора, Цзяньлань зашла с новой картой: она вознамерилась разводить не две сотни, а целых триста штук!
Чанхай аж прискочил от такой дерзости:
— Да ты с ума сошла?!
— Ничуть, — отрезала Цзяньлань совершенно спокойным, но твёрдым тоном. — Сяо Чэн в нашей родне самый башковитый. Забыл, что ли? Он первый на два села, кто старшую школу окончил! Сам видишь, как мои родители теперь припеваючи живут. Не иди у них торговля — видал бы ты на обед да ужин столько мяса! Стали бы они ходить в новых добротных шмотках из дорогих тканей? А ведь всю эту жилу нащупал Сяо Чэн, и весь дом Чэнь теперь на этом поднимается. Раз они сами протягивают нам руку помощи, чего нам трусить?!
Чанхай всё не мог решиться:
— Но три сотни... это же пропасть как много!
— Сяо Чэн днём прямо сказал: можно хоть четыре сотни брать! Мы и так на сотню уменьшили, — глаза Цзяньлань горели решимостью. Видя, как муж жмётся и мнётся, она разразилась досадой: — Он мой родной племянник! В том доме живут мои отец и мать! Разве станут они меня топить?!
— Да не станут, конечно, — поспешно пролепетал Чанхай.
— Ну так чего ты трясёшься?! — буркнула Цзяньлань. — Курей мы и раньше держали, в доме рук полно — неужто не обходимся? А денег на цыплят я у них в долг возьму. Утром сами предлагали! Вырастим птицу, продадим — и вернём всё до копейки.
Она обдумала всё до малейшей мелочи, закрыв все уязвимые места. Но Чанхай лишь мямлил да переминался с ноги на ногу.
— Да что тебе ещё не так?! — не выдержала жена.
— Твои... то есть мои отец с матерью... — наконец выцедил Чанхай.
— Ну а с ними-то что?
— Боюсь, против будут, — виновато выдохнул муж.
— С какого перепуга им быть против дела, которое явную прибыль несёт?! — всплеснула руками Цзяньлань. — Скажу прямо: кормит нас сейчас моя родня, затевает всё их родная дочь! Раз я душой и телом готова впрячься, им-то с чего нос воротить?!
Чанхай с удручённым видом потёр лицо:
— Ладно... Возьмём деньги, вернёмся домой, а там видно будет, что они скажут.
Цзяньлань эта нерешительность стояла поперёк горла:
— Слушай меня внимательно, Чжэн Чанхай. Даже если твои старики упрутся рогом, курам — быть! Ты не о моих свекровях пекись, а о собственных детях да внуках подумай! Вспомни, что мы сегодня за обе щёки уминали, а потом помяни вчерашнюю пустую баланду. Сравни да пораскинь мозгами!
Слова эти больно ужалили Чанхая в самое уязвимое место. В них явно сквозила горькая правда: родня жены богатела, а его собственная семья нищала. Чанхай обиделся, но возразить было нечего. Цзяньлань говорила дело. Да только он с самого детства рос нелюбимым ребёнком. В семье, помимо сестёр, росло трое братьев. Он был средним, вторым по счёту — ни старший первенец, ни младший любимчик, а так, незаметная прослойка. Честный, кроткий, выслуживаться не умел — на фоне бойких братьев и сестёр совсем затерялся и никакой вес в доме не имел.
Старуха-мать с годами всё пуще раздувалась от спеси. В доме — хоть шаром кати, нажитого добра отродясь не водилось, а держалась она так, будто стережёт несметные сокровища: в каждую щель суёт нос, каждым шагом сыновей да невесток винтит, лишь бы кто не покусился на её непререкаемый авторитет. Отец глядел матери в рот, так что всеми делами в доме заправляла старуха. Чанхай с малых лет трепетал перед нею и пикнуть против не смел.
Но если он сгибался в баранний рог, то Цзяньлань спуску не давала никому. Она унаследовала материнскую въедливость и отцовскую хватку с бесстрашием — не будь у неё этого закваса, их вторую ветвь давно бы сожрали со смутьянами-родственниками. К тому же за её спиной теперь стоял разбогатевший родительский дом. Ежели старуха осмелится перекрыть ей дорогу к доходу, Цзяньлань без колебаний вцепится ей в патлы.
Спустив пар, Цзяньлань взяла себя в руки: перед большим делом негоже с мужем в пух и прах ссориться. Она терпеливо, по полочкам расклеила Чанхаю всю выгоду задумки и, не дожидаясь, пока он переварит сказанное, отправилась к родителям за деньгами.
Бабушка Ли ушла в горницу за заначкой. Второй дядя Чэнь, Сяну, глянул на дочь:
— Утрясли?
— Да даже если б он упёрся, я всё равно по-своему сделаю, — хмыкнула Цзяньлань.
— Ты с ним поласковее, — напутствовал отец. — Дело-то доброе, Чанхай парень не глупый, сообразит. Не распускай язык, а то затаит обиду — потом самой же тошно станет.
— Ладно, по дороге ещё поговорите с ним, — соглашаясь, кивнула Цзяньлань.
Пока Цзяньлань в доме одалживала деньги да набиралась ума-разума, Чанхай во дворе столкнулся с Чэнь Чэнем и Сяо Бэем. В руках у ребят была корзинка.
— Это вы куда? — поинтересовался Чанхай.
— Да вот, забродивший перец вам принесли, — улыбнулся Чэнь Чэнь. — Возьмите с собой, дядя, дома испробуете.
Чанхай, ещё в обед отведавший тофу с забродившим перцем, отлично помнил этот изумительный, разжигающий аппетит вкус. Вспыхнув от радости, он всё же замахал руками:
— Да вы что, оставьте себе! Не нужно нам...
— Как это не нужно? — перебил его Сяо Бэй раньше Чэнь Чэня. — Вы-то с тётушкой от души поели, а двоюродные братья да сёстры даже не пробовали! Обязательно отвезите дома полакомиться. Перец, правда, остренький, Сяо Фэй не сможет, так я ему конфет отобрал, самых вкусных! Дядя, передай Сяо Фэю да скажи, чтоб в гости прибегал!
Чанхай воззрился на яркие, невиданные фантики в корзине, и от слов Сяо Бэя «я отобрал конфет» у него защемило в груди. На Новый год их семья, выкроив последние гроши, купила всего цыбик дешёвых конфет без обёрток — маленькому внуку досталось от силы три штучки. А эти, завёрнутые по отдельности в блестящую бумагу, смотрелись совсем иначе: дорого, богато. Разительный контраст обухом ударил по Чанхаю, перехватив дыхание.
В ушах снова набатом зазвенел голос Цзяньлань:
"Ты не о моих свекровях пекись, а о собственных детях да внуках подумай!"