У Ду Синвэя Чэнь Чэнь пообедал, после чего они ещё долго отдавались неспешной, полусонной беседе. Покинул он его дом только к трём часам дня.
На душе было светло и легко, однако, едва переступив порог собственного двора, Чэнь Чэнь мгновенно уловил витавшее в воздухе тяжёлое, липкое напряжение.
Сяо Бэй и Чжоу Пинъань сидели на скамье у дома, наклонившись друг к другу и о чём-то тревожно шепчась. Из комнат же доносились приглушённые голоса и всхлипывания.
Замешкавшись у ворот, Чэнь Чэнь не стал сразу входить в дом, а направился напрямик к младшим.
— Брат, — негромко окликнул его Сяо Бэй.
Пинъань тоже вскинулся, сбиваясь с дыхания:
— Брат Чэнь...
Подойдя ближе, Чэнь Чэнь заметил его опухшие, покрасневшие глаза — парень явно только что плакал.
Сердце екнуло.
— Что стряслось?
Пинъань лишь ниже опустил голову, не вымолвив ни слова.
Чэнь Чэнь перевёл вопросительный взгляд на брата.
— Семья Чжоу приперлась, — сквозь зубы процедил Сяо Бэй.
В памяти мгновенно всплыл прошлый визит Пиншуня и Чжан Гуйхуа. Чэнь Чэнь сразу понял: ничего хорошего ожидать не приходилось.
— И что им понадобилось?
Сяо Бэя и так распирало от злости, а видя, что Пинъань не против, он без тайн вывалил всю подноготную.
Чжоу Пиншунь с Чжан Гуйхуа заявились к полудню, аккурат когда домашние усаживались за обед. И хотя ещё в прошлом году тётушка Лю отрезала, что знать их больше не желает и родниться не намерена, выставить гостей вон в разгар праздников — с новогодними гостинцами наперевес — у Чэней рука не поднялась. Пришлось проявить уважение и пригласить всех троих к столу.
За едой Чжан Гуйхуа, как бы между прочим, поинтересовалась, куда запропастился Чэнь Чэнь. Чэни, не заподозрив подвоха, ответили как есть.
Пока ели, всё было спокойно. Однако едва с обедом закончили, Гуйхуа затянула привычную песню — мол, пришли занять денег, так как маленький Юаньюань совсем занемог и требует лечения.
Тётушка Лю, разумеется, знала, что внук рос слабым. В своё время она из сил выбивалась, ухаживая за малышом, и всё ещё принимала его судьбу близко к сердцу. Услышав про болезнь, она встревожилась и давай расспрашивать о подробностях. Но Чжан Гуйхуа тут же стала вилять и уходить от ответов.
Лю Дунсюэ мгновенно почувствовала неладное и в лоб спросила сына.
Пиншунь попытался было промямлить нечто неопределённое, но тётушка Лю — женщина, под крылом которой двое сыновей выросли в безмужние годы, выучились, женились да собственными детьми обзавелись, — дурой никогда не была.
Пара въедливых вопросов — и обман вскрылся: не нужен им был никакой врач, деньги потребовались на собственные нужды, а недуг ребёнка оказался лишь предлогом.
Пусть тётушка Лю и не знала грамоты, да и старые суеверия из неё годами выбивали, к предзнаменованиям она относилась трепетно. А уж хворобой собственного слабого внука спекулировать — вовсе грех страшный. Разгневанная таким кощунством, давать деньги она отказалась наотрез.
Пиншунь, может, и смирился бы, но Чжан Гуйхуа закусила удила. Она принялась причитать и плакать, жалуясь на беспросветную нужду и умоляя Чэней «протянуть руку помощи родне».
Слово за слово — и гнилое нутро вылезло наружу.
А дело было вот в чём: торговля соусами у Чэней процветала, вытянув за собой из бедности всю деревню Пинба. В эти праздничные дни, когда люди ходили в гости из села в село, жителям Пинба было чем похвастаться — их новогодние подарки выглядели куда богаче обычного. Наблюдая эту ярмарку тщеславия, соседние деревни едва не захлёбывались от зависти.
Год назад, когда тётушка Лю указала Пиншуню на дверь, тот оскорбился до глубины души и поклялся больше не переступать этот порог. До самого праздника он и не помышлял о визите. Но Гуйхуа, до которой дошли слухи, что в Пинба люди за два сезона на одном перце зарабатывают больше тысячи юаней, едва ли не кровью харкала от зависти.
Она день и ночь капала мужу на мозги. А Пиншунь — послушный телепень во всём, что не касалось Юаньюаня, — в конце концов сдался и поплёлся просить.
Получив же от матери от ворот поворот да порцию заслуженных упрёков, он вспыхнул, как сухая солома, и изо рта его посыпалась всякая дрянь.
Первым делом он прошёлся по Чэнь Чэню и Ду Синвэю: запел про то, что Чэнь Чэнь путается с мужиком, даже обедать дома перестали, и вообще — негодяй, бесстыдник и далее по списку.
Вот тут-то и рвануло. Сяо Бэй, не выдержав, просто съездил Пиншуню по физиономии.
Но того, казалось, окончательно переклинило на теме мужской любви — чем больше его пытались заткнуть, тем гуще шла брань.
Лю Дунсюэ от такой низости впала в неистовство. Схватив принесённые им два цзиня риса да десяток яиц, она швырнула всё это вслед мерзавцам и указала на дверь.
Вся семья Чэнь стояла с лицами темнее тучи, не скрывая отвращения.
Пиншунь и сам уже рад был убраться. Сгреб на руки Юаньюаня и на прощание гаркнул:
— Да я и сам сюда не напрашивался!
Чжан Гуйхуа ещё пыталась заикнуться о деньгах, но тётушка Лю её уже не слышала — от приступа гнева у неё подкосились ноги, и она рухнула без чувств.
Сяо Бэй тут же выставил за ворота и Гуйхуа, с треском захлопнув калитку.
* * *
Выслушав этот рассказ, Чэнь Чэнь долго молчал.
Пинъань, не зная, куда девать руки под его тяжёлым взглядом, пробормотал:
— Брат Чэнь... прости.
— За что ты извиняешься? — Чэнь Чэнь криво ухмыльнулся. — Ты-то тут при чём?
— Им просто нужны были деньги, — тихо ответил Пинъань. — Когда не вышло, они сорвали злость и наговорили гадостей. Не бери в голову.
— Вовсе нет, — вздохнул Чэнь Чэнь. — Я же говорил уже: мне всё равно, что болтают чужие про нас с Синвэем. Меня их языки не ранят. Я просто...
Пинъань сжался:
— Что?
— Я просто переживаю, как бы отец да тётушка Лю не приняли всё близко к сердцу. Да и за вас беспокоюсь.
— Они не правы! — пылко выкрикнул Пинъань.
— Успокойся, — кивнул Чэнь Чэнь. — К тебе и тётушке Лю эта грязь не прилипнет. Не бери в голову.
Пинъань промолчал — выкинуть случившееся из головы у него вряд ли получалось.
Понимая, что словами тут не помочь, Чэнь Чэнь переступил порог дома.
В комнате царил мрак. Чэнь Цзянье сидел в углу, опустив голову, и угрюмо смотрел перед собой. Тётушка Лю безшумно плакала, вытирая распухшие глаза краем фартука. Заметив пасынка, она вздрогнула и судорожно провела ладонью по лицу, пытаясь изобразить подобие улыбки:
— Сяо Чэн... вернулся?
Подавив подступившую ярость, Чэнь Чэнь мягко ответил:
— Вернулся, тётушка.
Угли в печурке почти прогорели. Он бросил внутрь пару новых брикетов, затем вышел на кухню, заварил три пиалы свежего чая и принёс в комнату.
— Не берите в голову, попейте горяченького.
Чэнь Цзянье вскинул голову.
Тётушка Лю окончательно смешалась:
— Сяо Чэн, ты...
— Мне Сяо Бэй с Пинъанем всё рассказали, — перебил её Чэнь Чэнь ровным, спокойным голосом.
— И... как ты? — замерла она.
Не давая ей запутаться в собственных страхах, Чэнь Чэнь мягко закончил за неё:
— Мне есть дело только до мнения родных. А кто и что болтает за двором — немота и глухота. Хорошо мне или плохо, счастлив я или нет — знаю только я сам, и никаким чужим языкам этого не изменить. Так что, тётушка Лю, не выжигайте себе душу из-за меня. Мне правда всё равно.
Слёзы вырвались из глаз Лю Дунсюэ с новой силой:
— Это моя вина... Не уберегла, не выучила... Вот и вырос урод.
Чэнь Чэнь промолчал. Спорить было не о чем.
Характер человека — слепок с его семьи, и по тому, каким вырос сын, всегда судят о доме. Хотя из каждого правила бывают исключения.
Но Лю Дунсюэ была старшей, Пиншунь — братом, хоть и сводным, и разбирать их грехи перед матерью Чэнь Чэнь просто не имел права.
Тётушка Лю была разбита. Собственная плоть и кровь допекала её до повторного замужества, допекала и после. Каждое из сегодняшних слов Пиншуня, словно плетью, хлестало её по лицу, доказывая: воспитала никчёмыша.
Припёрся ради денег, врал, виляя хвостом, а попавшись — изошёл желчью и бранью; поносит Чэнь Чэня с Ду Синвэем, поддавшись бабьим шепоткам; спеси много, а толку ноль, да ещё и мать родную, что на хребте его вытащила, ни во что не ставит...
От этих мыслей у Лю Дунсюэ раскалывалась голова. Вся низость сына встала перед ней во всей красе.
Грызя себя от стыда и обиды, она проклинала те годы, что потратила на него.
Просидев ещё немного, тётушка Лю не выдержала тяжести собственного стыда перед Чэнь Чэнем. Смахнув слёзы, она пробормотала что-то невнятное и поспешно вышла из комнаты.
Чэнь Чэнь хотел было её остановить, но опустил руку.
Пусть побудет одна. Ей нужно прийти в себя.
В комнате остались только отец и сын. Чэнь Цзянье, приняв брань Пиншуня близко к сердцу, сидел всё так же угрюмо, погружённый в тревожные мысли.
— Отец, — внезапно произнёс Чэнь Чэнь, — Ду Синвэй завтра придет к нам. С новогодними поздравлениями.
Цзянье тяжело вздохнул:
— Не одобрит вас народ, Сяо Чэн...
— Народ? Это кто же? — улыбнулся Чэнь Чэнь. — Чжоу Пиншунь теперь за весь уезд говорит?
Чэнь Цзянье замялся:
— Ну...
— Да мне до него дела нет, — легко отмахнулся Чэнь Чэнь. — Если бы такое загнул Сяо Бэй или Пинъань — я бы, может, и покачал головой. А Пиншунь...
Он усмехнулся — свободно и чуть презрительно:
— С какой стати мне брать в голову слова человека, который для меня никто? Чем он может мне навредить?
Чэнь Цзянье посмотрел на сына, и груз, давивший на плечи, вдруг стал как будто легче.
— Ну... коли так... — выдохнул он.
— Вот и ладно, — Чэнь Чэнь отпил чаю. — А вы лучше подумайте, чем завтра встречать Ду Синвэя. Гость всё-таки.
И едва с сердца Чэнь Цзянье скатился один камень, как на его место тут же вырос новый — да ещё поувесистей прежнего.