Как уже упоминалось, Чэнь Чэнь приехал в уездный центр ради списков зачисленных на завод сельхозмашин. Всё вышло в точности как в романе: его действительно приняли. Человек из отдела кадров строго предупредил, что через три дня необходимо оформить все документы и выйти на смену, иначе отказ от места посчитают самовольным уходом.
Он кивнул и всё запомнил.
Оглядевшись, он принялся высматривать подходящую цель среди толпы таких же соискателей, пришедших узнать свою участь. Прежде он ещё колебался, но теперь твёрдо решил: на завод он не пойдёт. А значит, полученное место следовало выгодно продать.
В семидесятые и восьмидесятые годы штатная единица на госпредприятии ценилась на вес золота — на каждую «редиску» приходилась своя «лунка», и места эти бережно передавались из поколения в поколение. Особенно здесь, в уезде Юнсин, куда весенний ветер реформ едва долетел: въевшееся в подкорку уважение к почётному званию рабочего человека искоренить за пару дней было попросту невозможно. Грядущая волна массовых увольнений пугала, но именно этот завод сельхозмашин под чутким руководством главных героев книги преодолеет все невзгоды и останется на плаву. Так что Чэнь Чэня совесть не мучила: он никого не обманывал.
Раз уж рабочее место разрешалось передать по наследству, то и продать его никто не запрещал. Вокруг уже вовсю слышались подобные расспросы — причём совершенно открытые.
Чэнь Чэнь присмотрелся к интересующимся: большинство было одето прилично и добротно. Сразу видно — семьи, где работают оба родителя, а то и старшие дети. До введения политики планирования семьи все свято верили, что много детей — это много счастья, так что ртов в домах хватало, и родительских ставок на всех отпрысков попросту не доставало. Приходилось либо пробиваться самим, либо покупать вакансии со стороны. Именно такие семьи, познав вкус стабильности на госпредприятиях, крепко держались за «железную рисовую чашу» и имели за душой накопления, чтобы выложить кругленькую сумму за трудоустройство.
Он немного послушал чужие разговоры и примерно прикинул рыночную цену.
Сам он навязываться не спешил, но и уходить не собирался — встал с невозмутимым видом неподалёку, чем невольно привлёк к себе внимание. Те, кто искал место, смерили его оценивающими взглядами, пока один мужчина наконец не решился подойти:
— Здравствуй. Тебя ведь только что приняли на завод сельхозмашин?
Чэнь Чэнь кивнул:
— Всё верно.
Цянь Юй всё ещё пытался разгадать намерения собеседника, но времени на раздумья оставалось в обрез — всего три дня, за которые ещё предстояло обойти нужные инстанции и задействовать связи. Ходить вокруг да около не имело смысла, так что он решил сразу выложить карты на стол:
— Продаёшь место?
Чэнь Чэнь прикинулся простаком:
— Продаю?
— Именно, — подтвердил Цянь Юй. — Если надумаешь уступить, я готов дать вот столько.
С этими словами он растопырил пять пальцев.
— Пять тысяч? — не моргнув глазом, уточнил Чэнь Чэнь.
У Цянь Юя аж лицо перекосило. Он едва сдержался, чтобы не спросить, с дуба ли тот рухнул.
— Ну и шуточки у тебя, парень, — понизив голос, проворчал он. — Пять тысяч мне десять лет не пить и не есть копить придётся! Будь у меня такие деньжищи, на кой чёрт мне твоя работа сдалась? Я бы до конца дней в ус не дул.
Чэнь Чэнь усмехнулся:
— Зато это место потом можно передать сыну или родственникам.
Цянь Юй тоже хмыкнул:
— Сейчас ввели планирование семьи, кто нынче рожает столько детей, как прежде? Да и скрывать не стану: у меня в семье двое работают, так что для внука ставка уже заготовлена.
"Значит, сыну или дочке места не хватило", — моментально считал подтекст Чэнь Чэнь.
— И сколько же вы готовы дать от чистого сердца? — прямо спросил он.
Цянь Юй уставился на него с искренним изумлением:
— Парень, ты хоть подумай хорошенько. Пять сотен — это очень приличные деньги!
Чэнь Чэнь и бровью не повёл:
— Раз у вас в семье оба работают на госпредприятии, вы и сами знаете: в городах заводские оклады уже поползли вверх. А сколько в нашем уезде покупают продукцию завода сельхозмашин? Место хлебное, льготы и пайки там отменные. Масло, соль, рис, мука, посуда — на базаре за всё это отвалишь кучу денег, да ещё талоны попробуй достань. К тому же и зарплаты скоро поднимут. За бесценок отдавать такое место мне просто не с руки.
Цянь Юй мысленно выругался: "Да кабы не всё это, стал бы я тут с деньгами перед тобой распинаться?!"
Осторожно оглядевшись по сторонам, он спросил:
— И сколько же ты запросишь?
Чэнь Чэнь поднял один палец.
Цянь Юй нахмурился:
— Слишком дорого! Добавлю сотню к пяти — шестьсот. Договорились?
— Нет, — покачал головой Чэнь Чэнь.
Цянь Юй стиснул зубы:
— Шестьсот пятьдесят! Это огромные деньги, парень!
Чэнь Чэнь сделал вид, будто глубоко задумался, а затем с лёгким вздохом предложил:
— Ладно. Ни вам шестьсот пятьдесят, ни мне тысячу. Сойдёмся на восьмистах восьмидесяти восьми. Тройная восьмёрка — к богатству и процветанию. Ради доброго знака, по рукам?
У Цянь Юя сердце кровью облилось от такой суммы. Он попытался сбить цену ещё немного, но Чэнь Чэнь стоял на своём как скала: либо восемьсот восемьдесят восемь, либо он прямо сейчас уступит вакансию кому-то другому или вовсе пойдёт работать сам.
Деваться было некуда. В эти годы устроиться на приличную работу было почти чудом, а уж на хороший государственный завод — и подавно. Если кому и выпадала такая удача, её берегли для детей или близкой родни, а выставлять на продажу почти никто не решался. К тому же число «восемь-восемь-восемь» манило само по себе. Пусть феодальные суеверия и осуждались, но от красивого пожелания богатства мало кто мог отказаться.
В конце концов Цянь Юй согласился.
Когда они отправились снимать деньги со сберкнижки и оформлять расписку, покупатель не удержался от вздоха:
— Ну и хватка у тебя, парень!
Сказал — как отрезал, ни юаня не уступил, безошибочно нащупав самый край его возможностей. Не провались сын на экзаменах, а следующего набора бог весть сколько ждать, ни за что бы Цянь Юй не выложил такую прорву денег.
Сжимая в кармане пухлую пачку купюр, Чэнь Чэнь искренне пожелал:
— Пусть у вашего сына всё сложится наилучшим образом.
Из разговора он уже понял, для кого предназначалась покупка.
Добрые слова приятны каждому, так что Цянь Юй заулыбался:
— Твоими бы устами да мёд пить.
Они вернулись к заводу, оформили переуступку и подписали все бумаги. Дальнейшие хлопоты с трудоустройством Чэнь Чэня уже не касались.
Оставшись наедине с баснословным по тем временам богатством, он отсчитал восемьдесят восемь юаней и убрал в нагрудный карман, а оставшиеся восемь сотен завернул в газетный лист, выпрошенный в банке, и спрятал на самое дно матерчатой сумки. Сверху он пристроил кулёк со сливами. Сумка выглядела самой заурядной, потрёпанной и полупустой — никому и в голову не пришло бы, что внутри лежит целое состояние.
Разжившись деньгами, он первым делом решил наведаться в универмаг: в хозяйстве недоставало буквально всего.
Ассортимент универмага уезда Юнсин поражал воображение: растительное масло в жестяных бидонах, мешки с мукой и рисом, банки с соевым соусом и уксусом, всевозможные сладости, фрукты, рассыпчатое печенье, готовая одежда и плотные рулоны ткани. Были здесь и предметы роскоши — велосипеды, швейные машинки и наручные часы. Знаменитые «три крутящихся предмета», непременный свадебный набор того времени! Семья, сумевшая раздобыть все три вещицы, мгновенно вызывала всеобщую зависть и уважение.
Вот только в государственном универмаге всё отпускалось строго по талонам: на отрез ткани требовались талоны на мануфактуру, на сахар — сахарные, на крупу — продовольственные... У Чэнь Чэня не водилось ни единого. Впрочем, беда была невелика: прямо у входа или через сговорчивых людей талоны можно было выменять за наличные, пусть и с заметной переплатой.
Пройдясь по рядам и увидев, что свежие бисквитные пирожные стоят всего два юаня за цзинь, Чэнь Чэнь с особой отчётливостью осознал, насколько весомы сейчас настоящие деньги.
Пользуясь воспоминаниями прежнего владельца тела об уездном центре, он быстро раздобыл нужные талоны: на масло, зерно, соль, сахар и ткань. Вскоре его тележка пополнилась пятилитровым бидоном рапсового масла, двадцатицзиневым мешком отборного риса, четырьмя пачками соли, пятью цзинями белого сахара и столькими же карамели. К этому он добавил два противомоскитных полога для кроватей и пару добротных мужских сандалий.
На кассе набежало сорок два юаня.
Сумма казалась скромной лишь на первый взгляд, ведь обычный рабочий на том же заводе сельхозмашин получал около сорока юаней в месяц. Стоило сопоставить цифры, как покупка сразу показалась весьма увесистой тратой.
Нагрузившись покупками, Чэнь Чэнь направился к мясным рядам. До того как власти дали добро на частное предпринимательство, мясо продавали исключительно на государственном мясокомбинате, но теперь на улочках Юнсина появились частные мясные лавки — бог весть откуда торговцы доставали туши.
Торговля шла бойко, и к приходу Чэнь Чэня лучшие куски уже смели. Пришлось придирчиво покопаться в остатках, выбрав кусок свиной грудинки с не слишком жирными прослойками. Безмен показал чуть больше пяти цзиней, и мясник ловко отхватил ещё довесок, округлив вес ровно до шести. Обошлось это удовольствие в девять юаней.
Изначально Чэнь Чэнь планировал заглянуть ещё и в частную ткацкую лавку, но руки были заняты до предела. К тому же солнце поднималось всё выше, жара нарастала с каждой минутой, и следовало поспешить домой, пока мясо не задохнулось и не испортилось.
Отложив лишние покупки, он зашагал в сторону автостанции. По пути ему попался лоток с паровыми пирожками-баоцзы. В те времена готовили на совесть: тесто лепили тонкое, белое, из первосортной пшеничной муки, а начинки не жалели. Овощные стоили по восемь фэней за штуку, мясные — по полтора мао. Чэнь Чэнь попросил завернуть двадцать два мясных пирожка, причём два из них отложить отдельно.
Он вышел из дома ни свет ни заря и до сих пор маковой росинки во рту не держал, так что от густого, дразнящего аромата свежей сдобы и мяса в животе моментально заурчало.