В тот день в самый полдень семейство Чэнь возвращалось в деревню. Они тащили на спинах забитые доверху плетёные корзины, держали в руках узлы да свёртки, и это не укрылось ни от чьих глаз. Для бедной деревни Пинба подобный размах стал настоящей сенсацией. Каждого встречного будто магнитом притягивало: люди сбегались отовсюду, обступали прибывших плотным кольцом и наперебой допытывались, откуда столько добра.
Внезапно разбогатевшие Чэни радовались от души. Они распинались вовсю, выхваляясь покупками, а у окружающих аж глаза горели от зависти — каждый мечтал оказаться на их месте.
Нахваставшись вволю по дороге домой, Ли Ши совсем потеряла голову от льстивых речей. Улыбка на её лице сияла так ярко, словно готова была соперничать с полдневным солнцем. Она зазвала подруг-старушек к себе в дом и даже выставила на стол немного сахара.
Конечно, ума Ли Ши не лишилась. Хоть деньги в кулаке и водились, сахар от этого ценности не терял. Даже угощая, она отсыпала самых дешёвых конфет, да и те отсчитала строго по головам, добавив лишь пару штук сверху — больше жаба задавила!
А что получше да подороже — то, само собой, берегла для родных!
Старики да старухи сгрудились вокруг Ли Ши и Чэнь Сяну, самозабвенно судачя и травя байки, а молодёжь — парни, девки да молодые снохи — окружили семьи старших братьев, Чэнь Цзяньдана и Чэнь Цзяньцзюня. Двор мгновенно заполнился шумной толпой; гомон стоял такой, что слышно было на другом конце деревни.
Возле Чэнь Чэня тоже собрался народ, пусть и поменьше. Одна из тётушек прямо-таки вырвала у него из рук мешок с хлопковой ватой и шла рядом, беспрестанно ощупывая покупку. Охая от изумления, она нахваливала нежность волокна:
— Ой-ой, до чего же мягкая, приятная! Красота-то какая...
Остальные тоже не удержались и полезли щупать, в один голос поддакивая. Слушая их восторги, Чэнь Чэнь едва не поверил, будто несёт не обычный мешок хлопка, а целую кипу драгоценных шелков да парчи.
Досталось похвал и остальным покупкам: рулонам ткани, термосу, растительному маслу... Мужики и бабы наперебой сыпали словечками, пуская по кругу одни и те же незамысловатые восторги. Натруженные крестьяне с огрубевшими от работы руками и обветренными лицами хвалили искренне, без капли зла или зависти — оттого их простые слова звучали тепло, а нескрываемое восхищение витало в воздухе само собой.
Чэнь Чэню становилось всё сложнее держать лицо. Раньше, когда он один возвращался с покупками, вокруг тоже собирались зеваки, но сегодняшний размах пугал куда сильнее.
И было от чего! Прежде-то отоваривался он один, а нынче — всё семейство Чэнь!
Вы только взгляните, что они приволокли! Плетёнки на спинах забиты под завязку, сквозь прутья просвечивают свёртки с сочным мясом! А там что за квадратные банки? Ба, да это же городской солодовый молочный напиток! И это не говоря о том, что они тащат в руках.
Добротная фабричная хлопчатобумажная ткань, лёгкий и практичный дакрон, целая бадья растительного масла, которого хватит на несколько месяцев, да термос — штука, имеющаяся от силы у пары дворов на всю деревню... Разве хоть одна из этих вещей не драгоценность по деревенским меркам?!
К тому же Чжоу Цинхэ из семьи бригадира второй артели разнесла весть, что в уезд моталось всё семейство Чэнь! Проезд на одного — целковый, а их там набралось человек двадцать — считай, двадцатка только на дорогу ухнула! Это ж какими деньжищами надо ворочать!
«Семья Чэнь выбилась в люди! Чэни озолотились!»
Эта весть мгновенно разнеслась по деревне Пинба. Стар и млад спешили к их двору поглазеть на диво, и народ прибывал с каждой минутой.
У Чэнь Чэня уже раскалывалась голова. Вместе с Чэнь Цзянье и Лю Дунсюэ он какое-то время пытался исполнять роль гостеприимного хозяина, но бесконечные любопытные взгляды, цепкие пальцы, норовящие всё пощупать, и град вопросов довели его до изнеможения.
Голова гудела так, словно в ней били колокола. Воспользовавшись суматохой, он тихо выскользнул в свою комнату и прикрыл дверь, наконец-то переводя дух.
Избыток людского внимания — наказание, а не радость.
Чэнь Чэнь вздохнул, вытащил сберкнижку, надёжно спрятал её, пересчитал остаток наличных и внёс записи в свой личный гроссбух. Затем прилёг на кровать и немного полежал с закрытыми глазами. Лишь восстановив силы, он поднялся и вышел.
Гости и не думали расходиться. Маленькая передняя была забита до отказа, опоздавшие толпились под навесом во дворе, наперебой перекликаясь с теми, кто пробился внутрь. Картина выходила одновременно шумной и суматошной.
Обменявшись парой фраз с односельчанами, Чэнь Чэнь прошёл на кухню. Лю Дунсюэ уже развела огонь в печи: в котле закипала вода, а сама она промывала рис.
Вернувшись из уезда, Чэнь Чэнь сперва предложил пообедать в городском ресторане, но родня, только что потратившая уйму денег, разразилась стенаниями — мол, к чему сорить средствами, лучше на эти деньги купить ещё кусок сырого мяса и дома сварить, на несколько дней хватит! В итоге, промаявшись до самого полудня, все члены семьи ходили с тощими желудками.
Когда животы подводит от голода, о сосках да изысках не думаешь. Чэнь Чэнь поинтересовался планами, и Лю Дунсюэ ответила, что просто сварит рис с картошкой, а к нему выставит чашку солёной стручковой фасоли да забродившего перца — вот и сытный обед.
Чэнь Чэнь спустился в погреб, отобрал несколько крупных картофелин и взялся за нож.
Лю Дунсюэ попыталась отобрать у него работу, отправляя отдохнуть и поболтать со всеми, но Чэнь Чэнь вздохнул:
— У них столько вопросов... У меня голова свежесть потеряла, я просто не выдержу этого допроса.
Лю Дунсюэ удивилась:
— Закачало в автобусе?
— Есть немного, — кивнул Чэнь Чэнь.
— Тогда сходи полежи. Как приготовлю, кликну.
— Не стоит, — качнул головой Чэнь Чэнь. — Полна изба народу, а я пойду прохлаждаться? Непорядок.
Лю Дунсюэ рассудила, что он прав:
— Ладно, тогда посиди у печи, подкидывай дрова, а картошку я сама почищу.
С этими словами она забрала нож и присела на корточки. Чэнь Чэнь черпнул тыквенным ковшом воды из кадки, выплеснул её в старый эмалированный таз и отмыл руки от земляной пыли.
Из передней доносился неумолчный гул. Чэнь Чэнь не стал намертво застревать на кухне и время от времени выходил к гостям. При его появлении у крестьян загорались глаза — точно у волков при виде свежего мяса. Вся деревня знала: главный умище и гордость семьи Чэнь — именно образованный Чэнь Чэнь.
— Чэнь Чэнь, а матушка твоя говорит, вы перец продавать ездили. И что, за него правда хорошие деньги дают?
— Правда, — кивал он.
— Так мы ж тоже можем набрать корзины да поехать продавать!
— Мы продавали не свежие стручки, а готовую закуску. Свежий перец на рынке идёт максимум по двадцать цзяо за цзинь.
— А что за закуску вы наделали? Городские её покупают?
— Забродивший перец.
— А какой он с виду?
* * *
Вопросы сыпались один за другим. Некоторые переспрашивали по три раза, норовя выудить из него каждую деталь. Чэнь Чэнь крутился в этом кольце, пока в горле не пересохло.
Картофельный рис готовился быстро — вскоре из кухни потянулся густой дух варёных клубней. Впрочем, для деревенских, у которых картошка да батат не сходили со стола круглый год, этот запах был самым обыкновенным. Сытно, конечно, голод утоляет, но деликатесом назвать трудно.
Почуяв запах еды, собравшиеся сообразили, что пора и честь знать. Самый совестливый поднялся первым, пробормотал, что дома дела ждут, а за ним поднялись и остальные.
Чэнь Цзянье и Чэнь Чэнь из вежливости предложили остаться, да и Лю Дунсюэ вытерла руки и позвала к столу, но гости лишь отмахивались на ходу.
Уходя, многие вздыхали: Чэнь Чэнь даже услышал, как один дядька досадовал, что не успел расспросить его обо всём.
Чэнь Чэнь про себя усмехнулся: «Ничего, время ещё будет».
Когда шумиха спала, Чэнь Чэнь присел на скамью перевести дух. Лю Дунсюэ подала ему новенькую эмалированную кружку:
— На, из этой пей.
Раньше в доме имелись лишь две помятые, облупленные кружки, но Чжоу Пинъань и Чэнь Бэй забрали их в школу под обеды. Дома приходилось пить прямо из кадки тыквенным ковшом или наливать кипяток в пиалу. Сперва Чэнь Чэнь кипятил воду, но летом плюнул на это дело и привык пить сырую, прямо из водоносного ведра. С наступлением холодов привычка осталась.
Во время поездки в уезд Ван Гуйчжи прикупила пару эмалированных кружек. Лю Дунсюэ глянула — вещь добротная — и тоже взяла одну. Новая, целая, без сколов, она радовала глаз куда больше старых развалюх.
Одними кружками дело не ограничилось: в доме появились новый термос, эмалированный таз, канистра растительного масла, банка питательного солодового молочного напитка, добрый десяток цзиней свиной грудинки, целая свиная нога, да отрезы ткани с ватой. А вот сахара, соли и сладостей брать не стали — Чэнь Чэнь и без того регулярно притаскивал их из города, запасов хватало.
Пока рис допревал в котле, Лю Дунсюэ унесла хлопковую вату, ткань и прочие покупки по местам.
Чэнь Цзянье утащил мясо на кухню, раскалил в печи железо и обжёг свиную щетину на шкуре. Грудинку разделил на три куска, а окорок надрезал вдоль кости, обильно натёр солью и, продев пальмовые бечевы, подвесил над печным очагом. Жар и дым от очага со временем превращают такое мясо в ароматную вяленую грудинку и окорок. Не посоли да не надрежь он тушу — задохнулась бы и протухла.
Чэнь Чэнь тоже не сидел без дела. Он собрал пиалы, из которых пили гости, сполоснул их и убрал в буфет. Воду выливать не стал — чистая ещё, сгодится посуду мыть. Нарезал квашеной стручковой фасоли, отложил полпиалы пикантного забродившего перца, а Лю Дунсюэ как раз подняла крышку котла и перемешала картофельный рис.
За едой Чэнь Чэнь размышлял о расспросах односельчан. Он отлично понимал их помыслы, но навязываться не собирался — пускай сами созреют и придут за советом.
Пообедав, Чэнь Цзянье отправился проведать перечные грядки. Лю Дунсюэ уселась в передней кроить одежду из купленной ткани.
Чэнь Чэнь только надумал прилечь и прикрыл дверь в комнату, как снаружи донеслись шаги и голос матери. Постучав, Лю Дунсюэ окликнула его:
— Чэнь Чэнь, к тебе Ду Синвэй пришёл.