Чэнь Чэнь не ошибся в расчётах: ссадина на лбу женщины оказалась пустяковой. Когда подоспевший медик смыл размазанную кровь, под ней обнаружилась лишь слегка содранная кожа — даже шрама не останется. У Чэнь Чэня словно от сердца отлегло.
Скандал разгорелся нешуточный, и привычные уговоры тут явно не работали. Впрочем, проводник, повинуясь служебному долгу, всё же попытался провести душевную беседу с участниками потасовки. Правда, подход к каждому требовался свой. По-хорошему, первой нагоняй следовало всыпать самой женщине, но та сидела со сбитым спесью видом, перепуганная и притихшая, так что у бедняги-проводника просто язык не повернулся добавлять ей страданий.
Что до Ду Синвэя... Ему проводник бросил пару дежурных фраз, да и то чисто для галочки. Память о том, с каким оскалом этот парень только что размахивал кулаками, свежими рубцами отпечаталась в уме. Ввязываться по-настоящему никто не рисковал — вдруг утихающая буря вспыхнет с новой силой? Проводник, если уж начистоту, и сам побаивался Ду Синвэя.
В общем, победил принцип «от греха подальше». Зачинщица забилась в угол и в себя ещё не пришла, так что раздувать дело дальше никто не стал.
Конфликт сошёл на нет сам собой, и худшие опасения Чэнь Чэня, к счастью, не оправдались. Глазевшие в коридоре пассажиры, правда, разошлись по своим купе только после повторного строговнушения от поездной бригады, но и разбредаясь, не затыкались ни на минуту — наперебой смаковали свежие сплетни.
Сюй Чжэнъюн спустился с верхней полки и отозвал поближе к проходу Су Мяомяо, чьё лицо всё ещё шло тёмными пятнами от досады. Они о чём-то зашептались вполголоса.
Чэнь Чэнь тем временем увлёк Ду Синвэя за собой на нижнюю полку. Посмотрел на него глубоким, неоднозначным взглядом.
— Что? — как ни в чём не бывало, совершенно спокойно отозвался Ду Синвэй.
— Ты...
Ду Синвэй опустил веки, дожидаясь продолжения.
Чэнь Чэнь тяжело вздохнул про себя и тихо спросил:
— С руками всё в порядке? Не ушибся?
Ду Синвэй, ждавший взбучки и приготовившийся к нагоняю, на мгновение опешил:
— Что?
— Спрашиваю: пока сцеплялся с ними, сам-то не ушибся? — повторил Чэнь Чэнь.
—... Нет. Всё цело.
— Вот и отлично, — кивнул Чэнь Чэнь.
И замолк.
Ду Синвэй подождал немного, но не выдержал:
— Ты не злишься?
— А с чего ты взял, будто я не злюсь? — вскинул бровь Чэнь Чэнь.
Ду Синвэй промолчал, не найдясь с ответом.
Чэнь Чэнь поднялся, затянул плотную шторку, отгораживая их закуток от посторонних глаз, и снова сел напротив. Наклонившись ближе к Ду Синвэю, он произнёс уже строго, хоть и понизив голос до полушепота:
— Я в бешенстве от всего, что сегодня произошло. Меня вывело из себя, что мелкий разбойник безнаказанно рылся в чужих вещах. Я едва не закипел, когда его мамаша принялась сыпать дрянной бранью. И от того, что ты распустил руки... я тоже в ярости.
Ду Синвэй слушал молча, не перебивая.
— Оставим тех двоих, — продолжил Чэнь Чэнь. — Ты бросился с кулаками на глазах у десятка свидетелей. Скажи, ты хотя бы на шаг вперёд подумал, как будешь всё это улаживать?
— Не думал, — честно признался Ду Синвэй.
— И при этом всё равно попёр напролом? — вздохнул Чэнь Чэнь.
— У неё язык слишком грязный. — Ду Синвэй помолчал и добавил: — К тому же ничего она мне не сделает. Кишка тонка.
— Это ещё откуда такая уверенность?
— В своё время и семейка Ду ничего со мной сделать не смогла.
Чэнь Чэнь аж речи лишился от такого аргумента.
Сперва ему захотелось возразить, что это совершенно несопоставимые вещи. Нравится Ду Синвэю или нет, но родная кровь — не водица, и деревня годами видела, как над ним издевались родные. Накопился долг, в котором те были виноваты сами. Посему, когда парень наконец сорвался и всыпал своим обидчикам, деревенские лишь качали головами: «Допекли-таки человека, вот и царапается как зверь». А эта баба — случайная попутчица. И как бы ни раздражала её болтовня, на смерть она не наговорила. Выкинуть подобное при свидетелях — значит подставиться под удар подлости.
Но пораскинув мозгами, Чэнь Чэнь понял: а ведь по сути Ду Синвэй прав. Сородичи из семейства Ду сами искали погибели, и эта дебоширка шла точно тем же путём.
Слова застряли в горле. Чэнь Чэнь несколько раз открывал и закрывал рот, так и не найдя, что ответить.
Видя его замешательство, Ду Синвэй тихо проговорил:
— Не переживай. Я знаю край, за который заходить нельзя.
Чэнь Чэнь вздохнул, признавая поражение:
— Ладно... Но на будущее: если есть возможность обойтись без мордобоя — не распускай руки. Не ровен час, навлечёшь беду на ровном месте.
— Угу, — спустя секунду отозвался Ду Синвэй.
Впрочем, подумав ещё немного, Чэнь Чэнь решил подкорректировать собственную мораль:
— Хотя, конечно, если край уже настал и терпеть невмоготу — бей первым. Иногда хороший кулак убедительнее сотни умных речей.
Ду Синвэй не ожидал от него такого поворота. На мгновение застыв, он коротко хмыкнул, и напряжение, давившее на грудь, вмиг рассеялось.
— Договорились.
— А с этой девицей что делать думаешь? — перешёл к делу Чэнь Чэнь.
— Ничего. Она пикнуть не посмеет.
— Так уверенно говоришь?
— Таким дурам, пока хорошенько по мозгам не дашь, до них не доходит, где их место, — совершенно равнодушно отмахнулся Ду Синвэй. — Что семейка Ду, что нашенские деревенские, что эта... Один чёрт.
Чэнь Чэнь припомнил, как с Ду Синвэем обращались в деревне и как изменилось отношение к нему за последние годы, и вынужден был согласиться.
— Значит, проехали.
— Угу.
Поговорив ещё немного под занавесом, они услышали, как по коридору прокатился громкий поклич разносчика еды. Как раз подоспело время обеда. Отодвинув занавеску, Чэнь Чэнь окликнул продавца:
— Что сегодня в меню?
Разносчик с ловкостью бывалого торговца приподнял крышку глубокого термоса, из которого повалил аппетитный пар:
— Свининка хуэйгожоу, тушёная курица с грибами шиитаке, стручковая фасоль и острый тофу! Две мясных позиции, две овощных, плюс миска рассыпчатого белого риса. Не хотите рис — укомплектуем пышными паровыми маньтоу. Брать будете?
Блюда свежие, только с пылу с жару, выглядели весьма аппетитно.
— Почём порция? — уточнил Чэнь Чэнь.
— Два юаня.
Цена по меркам обывателя кусалась, но для вагонного общепита — вполне привычное дело.
— Давайте две, — Чэнь Чэнь повернулся к спутнику. — Тебе рис или маньтоу?
— Рис, — не задумываясь, ответил Ду Синвэй.
— Нам две порции с рисом.
Продавец проворно наполнил судки горячей едой, аккуратно вручил их пассажирам и, принимая купюры, добавил:
— Посуду потом сам заберу, не беспокойтесь.
— Договорились.
Порции за два юаня полностью оправдывали свою цену. Свинину хуэйгожоу не пожалели: сочные, подрумяненные ломтики плавали в душистом масле без лишней шелухи из овощей, да и в курице с грибами мяса было ровно наполовину. Фасоль и тофу тоже выглядели более чем достойно. Еда явно стоила каждого потраченного медяка.
Чэнь Чэнь отправил кусочек в рот и причмокнул — вкусно! Куда лучше той синтетической стряпни, которую подают в поездах и самолётах будущего. Да и рис сварен на славу — зёрнышко к зёрнышку.
— Отличный обед, — похвалил Чэнь Чэнь.
— Повару сегодня повезло, без марок обошёлся, — заметил Ду Синвэй.
Чэнь Чэнь сразу уловил подтекст:
— Что, бывало и хуже?
— А то, — хмыкнул Ду Синвэй. — То овощи пережарят до углей, то рис сырым оставят. Чтобы и мясо, и гарнир удались разом — редкая удача.
— Значит, сегодня наш день, — улыбнулся Чэнь Чэнь.
Чэнь Чэнь переставил дорожную сумку со столика на постель и расположился с комфортом, а Ду Синвэй остался сидеть на краю полки, держа тарелку на весу — вдвоём за крошечным поездным столиком было не развернуться.
Пока они уплетали за обе щеки, мальчишка с противоположной полки, только-только переставший реветь, зорко следил за каждым их движением. Глядя на аппетитные куски мяса, паршивец захлёбывался слюной, но недавняя вспышка гнева Ду Синвэя въелась в его память глубже некуда — наглеть и лезть за чужой судок он не решался. Вместо этого пацан принялся канючить и трясти мать за рукав, требуя купить ему то же самое.
Женщина, разумеется, жалела два юаня на поездную еду. В её представлении это было грабежом среди бела дня. Наглаживая сына по головке, она пыталась его урезонить: дескать, гадость там редкая, вот сойдём на станции — и мамочка купит тебе настоящих лакомств.
Куда там! Мальчишка и слушать ничего не хотел:
— Врёшь ты всё! Они едят и нахваливают! Там мясо! Я хочу мясо! Мама, купи мясо, слышишь?! Купи немедленно!
В искусстве устраивать истерики сопливый отпрыск ничем не уступал своей родительнице.
Скорчить злобную мину в сторону Ду Синвэя баба не смела, а потому всю желчь излила на Чэнь Чэня — мол, раскошелились тут на драгоценные обеды прямо на глазах у её дитяти, спесивые твари! Специально же подстраивают!
Ду Синвэй неторопливо проглотил кусок и с ледяным равнодушием бросил:
— Ещё раз так глянешь — я тебе бельма-то повыбиваю.
Женщина отшатнулась, словно от удара током. Живой ужас перед этим дикарём снова парализовал её. Злобный взгляд моментально потух.
Между тем пацан, видя, что мать не торопится лезть за кошельком, перешёл к привычным методам — принялся осыпать её ударами кулачонок и пинать ногами:
— Мясо хочу! Такое же мясо, как у них! Купи, я сказал!
Мать, ещё не оправившись от испуга, сидела с натянутыми до предела нервами. В этой суматохе она не успела увернуться, и малец со всего размаху въехал ей кулаком прямо в разбитый лоб. Женщина сочно зашипела от боли, а под свежей повязкой проступили алые пятна крови.
Но даже после такого ударчика у неё не поднялась рука наказать своего любимчика. Она лишь продолжила сюсюкать, размазывая слёзы:
— Сыночек, ну миленький, поешь яичка, мамочка тебе почистит...
— Не хочу я твои яйца! — визжал сопляк, топая ногами. — Мясо давай! Хочу мясо! Слышишь, купи!
Слепнущая от безграничной любви к сыну мать окончательно сдалась под напором этой истерики.
Ей до судорог жалко было денег. Она попыталась выгадать хотя бы юань, умоляя продавца уступить полпорции, но разносчик еды наотрез отказался делить судок. Пришлось, проклиная всё на свете и скрепя сердце, выложить целых два юаня за полноценный обед.
Получив желаемое, мелкий тиран тут же набросился на еду, точно изголодавшийся упырь, вымазав всю мордашку в жиру.
Уставшая и измотанная женщина, глядя, с какой жадностью её сыночек уминает куски, вдруг почувствовала, что и денег-то не жалко — всё же для родной кровиночки, не на чужих потрачено.
При этом она напрочь забыла, что в самом углу полки забилась её собственная дочь. Девочка смотрела на брата с такой немой тоской и завистью, что, казалось, этот голодный взгляд можно было потрогать руками.
В её маленькой головке теплилась робкая надежда: брат ведь плотный, всё не съест. Может, хоть ложечка останется и ей?
Увы, мечтам не суждено было сбыться.
Всё, что мальчишка не осилил, мать бережно запечатала в судок — мол, вечером, как проголодается, обдадим кипятком и доест.
А самой девочке...
Лишь когда мать сама проголодалась и достала сухие сухпайки, дочери перепала всего одна чёрствая лепёшка. Ни кусочка мяса из остатков, ни ложки подливы, ни одного из четырёх варёных яиц, лежавших на дне сумки, ей даже не предложили.
Сухая корка давалась девочке с трудом. В горле застрял ком, хотелось пить, но мать в ответ на тихую просьбу лишь раздражённо рявкнула:
— Жрать она собралась! Нашлась госпожа! Напиться ей подай! Сама ноги в руки — и дуй за водой! Я тебе что, прислуга, чтобы подавать?!
В поездном вагоне, среди шума и чужих людей, девочке было до смерти страшно выходить в коридор. Воды ей никто не дал, и она осталась давиться сухим, дерущим горло коржом, медленно пережёвывая каждую крошку.