— Господин Ю!..
Юй Нин не спеша брел по проселочной тропе в сторону города, когда со стороны залитых водой рисовых чеков донесся громкий женский оклик:
— Господин, погодите! Смилуйтесь, у меня к вам дело!
Юй Нин остановился и отвесил в сторону поля вежливый поклон со сложенными руками. Женщина второпях одернула закатанные штанины и, ухватив за руку стоящего рядом мужа, едва ли не бегом припустила к дороге. Лишь когда она подошла ближе, Юй Нин заметил широкие матерчатые ленты, которыми к ее спине был накрепко привязан тугой сверток с младенцем.
Подойдя, крестьянка вместе с мужем отвесила робкий, неуклюжий поклон. Ее загорелое лицо сияло искренней радостью. Спешно распутывая узлы, она сняла сверток и протянула его Юй Нину:
— Это сыночек мой, не так давно родила. Вот-вот месяц исполнится — самое время людям показать! Вся округа знает: вы, господин Ю, у нас в деревне человек самый ученый. Коли не побрезгуете, нареките дитя настоящим именем! Пусть хоть капля вашей учености и ему достанется.
— Бабушка Кун, право, вы меня перехвалили, — поспешил возразить Юй Нин. — Я ведь самый обычный человек, даже чина не имею.
— Ой, да полно вам! — замахала руками бабушка Кун, с благоговением оглядывая юношу. — По одной вашей благородной стати сразу видно: из знатного рода происходите! Уж неведомо, какая напасть заставила вас осесть в нашей глуши, среди деревенской нищеты... А что без чина — велика беда! Учитель Ван с краю деревни тоже ведь без чина живет!
Облик Юй Нина и впрямь разительно выделялся на фоне местных крестьян. В двадцать первом веке внешность у него сошла бы за самую заурядную, однако здесь он казался птицей высокого полета. И дело крылось даже не в росте или сложении: стоило взглянуть на его руки — чистые ногти, длинные ровные пальцы без единого шрама или мозоли, не тронутые тяжелым трудом. Всякому было ясно: этот человек никогда не гнул спину на пашне.
В здешние времена подобными руками могли похвастать разве что книжники. Супруги Кун не раз встречали городских счетоводов и приказчиков, но даже у тех ученых мужей ладони были куда грубее, чем у господина Ю.
Муж ее, человек молчаливый и угрюмый, молча опустил на землю плетеный заплечный короб. Внутри лежало немного зерна, кулек муки и брусок вяленого мяса. Для бедняков в эти суровые времена такое подношение считалось поистине щедрым: столько же обычно отдавали сельскому наставнику, когда вели подросшего ребенка в школу на первую грамоту.
Юй Нин вовсе не нуждался в припасах, поэтому тут же попытался отказаться:
— Бабушка Кун, это всего лишь имя. Право слово, не стоит отдавать столь щедрый подарок.
— Надо. Так заведено, — глухо обронил дядюшка Кун и покачал головой, не принимая возражений.
Поняв, что спорить бесполезно, Юй Нин уступил — в конце концов, семья Кун считалась в округе зажиточной, и от такого подарка их амбары не опустеют. Поразмыслив, он подобрал с обочины сухую веточку и вывел на мягкой земле иероглифы:
— Бабушка Кун, дядюшка Кун, как вам имя Кун Линъюй? У мальчика ясный, одухотворенный взор. В будущем судьба непременно воздаст ему сторицей, и вырастет он человеком выдающимся — одаренным чистой благодатью Неба и Земли.
Выслушав толкование и похвалы в адрес первенца, родители просияли от гордости. Бабушка Кун тут же толкнула мужа локтем:
— Чего встал как истукан?! Живо кланяйся господину!
— Премного благодарны, господин! — Ничуть не смутившись тычка, дядюшка Кун отвесил глубокий, истовый поклон.
— Мы вас так задержали... — вновь защебетала женщина. — Муж как раз собирается в город, проведать нашего непутевого старшенького. Коли не побрезгуете, пусть он вас и довезет!
Дядюшка Кун без лишних слов привел стоявшую неподалеку повозку, запряженную осликом. В телеге лежала охапка соломы и корзины с лесными сборами — видно было, что в дорогу он снарядился заранее. Юй Нин ломаться не стал: пешком до города пришлось бы топать не меньше часа, так что возможность доехать с ветерком пришлась как нельзя кстати. Еще раз поблагодарив чету, он с помощью дядюшки Куна взобрался на телегу.
Возница уселся спереди, натянул вожжи и стегнул ослика хлыстом. Повозка тронулась. Никаких рессор у нее, разумеется, не водилось, однако Юй Нин зарылся в мягкую солому, и дорожная тряска почти не ощущалась. Дядюшка Кун разговорчивостью не отличался: отвечал скупо, только если спрашивали, а сам не проронил ни слова. Под мерный скрип колес и убаюкивающее покачивание телеги Юй Нин сам не заметил, как задремал.
Разбудил его дядюшка Кун, когда они уже миновали городские ворота. Доставив попутчика прямо к месту службы, старик помог сгрузить короб с вещами. Юй Нин сердечно простился с возницей и направился ко входу.
Перед ним высилось старинное изящное здание с резным карнизом. Над массивными дверями красовалась лакированная вывеска, где сусальным золотом сияли три иероглифа: «Лавка Нефритового Лазурита».
Мир за порогом напоминал эпоху середины династии Мин. Юй Нин и сам толком не понимал, как это вышло: однажды переступил порог собственного склада — и очутился в другом времени. Поначалу его охватила паника: решил, что провалился в прошлое навеки и дороги назад в современность нет. Промаявшись два дня в заброшенной горной хижине, он спустился к ближайшей деревне, однако тамошние жители встретили чужака с глухой, неприязненной настороженностью. Не понимая причин их отчуждения, Юй Нин отправился дальше, в город, где худо-бедно нашел себе службу. И лишь когда жизнь вошла в привычную колею и забрезжила надежда на спокойное существование, он случайно обнаружил: стоит толкнуть дверь сарая в здешней горной усадьбе, как он тут же возвращается в свой родной дом.
Происходящее казалось столь невероятным, что первые дни дома Юй Нин не мог отделаться от ощущения, будто все это ему пригрезилось. Проведя череду осторожных опытов, он выяснил: простые вещи вроде съестных припасов, отрезов ткани или строительных материалов свободно кочуют между мирами. А вот плоды цивилизации — телефоны, ноутбуки и прочая электроника — по эту сторону работали исключительно в стенах горной хижины. Да и то, разумеется, без какой-либо связи с внешним миром.
Чужой мир манил новизной и тайнами, затянув Юй Нина с головой, пока однажды на соседнюю деревню не налетели конные разбойники. В тот день он как раз находился на склоне горы: снизу доносились душераздирающие вопли, к небу вздымались клубы дыма и багровые языки пламени. Сунуться туда в разгар резни он, конечно, не посмел. Лишь когда душегубы умчались прочь, парень решился спуститься в разоренное селение. Видевший кровь и насилие только на экранах телевизоров, Юй Нин, давя подступающую к горлу тошноту, применил свои скудные познания в первой помощи: перевязал раны, остановил кровь у выживших — и в панике сбежал в свой мир, не решаясь казать носу обратно добрых полмесяца.
Зато именно после той беды отношение сельчан к нему переменилось. По округе разнеслась молва, будто в горах поселился ученый муж, сведущий во врачевании. При встрече с ним стали первыми уважительно раскланиваться, и прежнее холодное отчуждение сменилось сердечным радушием, чего Юй Нин совсем не ожидал.
Время в обоих мирах текло с разной скоростью, повинуясь какой-то непостижимой причуде: порой Юй Нин отлучался на несколько суток, а по возвращении выяснялось, что здесь прошло едва ли полдня; в другой раз он выскакивал домой лишь на пару минут за нужной мелочью, а здешние знакомые сокрушались, куда это господин Ю запропастился на два-три дня.
Эта чехарда со временем доставляла ему немало хлопот.
«Интересно, сколько времени на этот раз утекло? Небось управляющий опять рвет и мечет...»
С этой тревожной мыслью Юй Нин переступил порог «Лавки Нефритового Лазурита».
Едва он ступил в зал, прямо к его ногам со звоном шлепнулась фарфоровая пиала. Управляющий с ядовитой усмешкой процедил:
— А я уж грешным делом подумал, наш драгоценный господин Ю соизволил покинуть этот бренный мир насовсем.
Юй Нин натянул вежливую, в меру сдержанную улыбку:
— Доброго здравия, управляющий Ван.
— Какое еще к бесам здравие! Явился наконец, сокровище наше ненаглядное! Ступай на задний двор, живо! Учитель тебя заждался!
— Иду-иду, сию секунду! — Юй Нин перехватил узел с пожитками и поспешил во внутренние покои.
Здесь он успел обзавестись наставником по фамилии Мэй. Настоящего его имени Юй Нин не ведал — знал только второе имя, Миньчжи, однако ученику не пристало звать старшего по имени, так что обращался к нему уважительно: «учитель» или «мастер». Мастер Мэй состоял в лавке почтенным мастером и занимался реставрацией древностей да оценкой редкостей. Тот расколотый чайный кубок, который Юй Нин взялся починить в современном мире, он как раз и намеревался отдать в умелые руки своего наставника.
История их знакомства вышла презанятная. Впервые очутившись в городе, ошарашенный Юй Нин понятия не имел, сможет ли вернуться назад, и умирал с голоду без единой монеты в кармане. К счастью, на шее у него с детства висела нефритовая подвеска в виде писю, и парень решил заложить ее, чтобы раздобыть хоть какую-то еду. В лавке он нос к носу столкнулся с мастером Мэем. Тот почему-то вцепился в него мертвой хваткой и наотрез отказался отпускать, пока юноша не согласится пойти к нему в ученики. Пообещав, что ежедневно являться на поклон и прислуживать не придется, наставник самолично зачислил Юй Нина в свои последние, закрывающие врата учеников.
Под крылом мастера Мэя жизнь потекла сытно и привольно. Будучи почтенным мастером лавки, наставник жил неподалеку в просторной усадьбе, под завязку набитой ценным и не очень антиквариатом. Двое слуг, проведав, что Юй Нин — последний ученик их хозяина, принялись величать его молодым господином и окружили такой заботой, что он в буквальном смысле пальцем о палец не ударял: еду подавали по первому зову, одежду чистили и подавали выглаженной.
Позже, когда Юй Нин научился свободно ходить между мирами, временная разница стала серьезной помехой. Пришлось сказать учителю, будто он запирается в горном доме для усердных книжных штудий. Мастер Мэй не стал допытываться до подробностей и лишь велел появляться в лавке раз в полмесяца, предоставив подопечному полную волю. Впрочем, Юй Нин помнил о сыновней почтительности и время от времени баловал наставника изысканными винами и яствами из современного мира.
Как-то раз он спросил, с чего вдруг мастер так настойчиво навязался ему в учителя. Тот лишь окинул его насмешливо-холодным взглядом и процедил, что, должно быть, в прошлой жизни задолжал ему непомерный долг. Юй Нин тогда лишь развел руками и выкинул этот разговор из головы.
Выйдя на задний двор, Юй Нин увидел мастера Мэя, стоявшего под сенью цветущей глицинии. Наставник был облачен в длинный халат лунно-белого шелка; разменяв пятый десяток, он сохранял безупречную осанку, статность и тонкое благородство черт. Пышные ветви глицинии тихо колыхались на ветру. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь лиловые соцветия, рассыпали по шелку причудливые блики, словно шаловливый ребенок опрокинул краски, расцветив одеяние переливами глубокого фиолетового цвета. В чертах мастера всегда сквозила отрешенная прохлада, но сейчас он смотрел на вошедшего столь ледяным взором, что по спине у Юй Нина пробежал невольный холодок.
Юй Нин мысленно взвыл от предчувствия беды, но все же подошел ближе и заискивающе протянул:
— Сколько дней не виделись, а вы, учитель, все так же статны и величественны!
— С таким-то учеником удивительно, как я еще не отправился к праотцам от злости. Считай, оказал мне великую милость, — бросил мастер Мэй.
Смахнув со столика опавшие лепестки глицинии, он опустился на стул под цветочным навесом и взглядом указал на место напротив. Юй Нин, растеряв всю смелость, виновато примостился на сиденье.
— Ну, выкладывай. Где тебя черти носили больше полумесяца?